Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей Страница 28

И — мои. Потому что если часть его — значит, часть этого.

Он был осторожен до абсурда, до того предела, за которым осторожность — нежность. Четыре года без прикосновений, и теперь каждое касание — как первый шаг по минному полю: медленно, замирая.

Не рвануло.

Он закрыл глаза. И я почувствовала — по дыханию, по тому, как правая рука на моём плече сжалась чуть сильнее, — что он здесь. Не в Сирии. Не в госпитале. Здесь. Со мной. На этой кровати. В этой ночи.

И это — больно. И горячо. И живо.

Впервые за четыре года.

Утро.

Она спала. На боку, лицом ко мне, волосы на подушке — каштановые, спутанные, с завитком у виска, который я раньше не замечал. Во сне — свободные, не за ушами. Лицо — расслабленное, мягкое, с ямочками у губ. Ресницы — длинные, тёмные, и тень от них на щеке — как рисунок, который нарисовал свет.

Рука — маленькая, тёплая — на моей груди, на рёбрах. Тепло — через каждый миллиметр кожи. Правую сторону груди — живую, с нервными окончаниями, которые четыре года не получали таких сигналов и теперь — звенели.

Я не спал. Привычка: просыпаться до рассвета, лежать и слушать. Раньше — тишину. Сейчас — её дыхание. Ровное, тихое, с лёгким присвистом на выдохе. Каждый выдох: живая. Рядом. Здесь.

Мои руки. Правая — на её плече. Живая, чувствует тепло, мягкость, пульс в шее, который бьётся медленно. Левая — протез — на подушке, рядом с её волосами. Одна прядь — на силиконовых пальцах, и я не чувствовал её, но видел: каштановая на телесном, мягкое на жёстком, живое на мёртвом.

Две руки. Одна — чувствует. Другая — нет.

Обе — здесь.

Встал. Тихо, чтобы не разбудить. Кухня — босиком, по холодному линолеуму. Холод — не потревожил, а разбудил. Как пол у Миши: холодный — значит реальный, значит живой.

Чайник. Щелчок. Вода.

Достал кружки. Две. Её — с надписью «Не разговаривай со мной до второй чашки». И вторую — из шкафа, белую, ту, в которую ночью наливал ей зелёный.

Нет. Не «вторую». Её. Теперь — её.

Две кружки на столе. Зелёный — в белой. Чёрный — в её, с надписью. Горячий. Ноябрьское утро за окном — тёмное, мокрое, серое, такое же, как все предыдущие.

И — другое.

Потому что две кружки.

Впервые — две.

ГЛАВА 10.

Я рассказал ей всё.

Не на сеансе — ночью, в её квартире, в темноте, где единственный свет — фонарь за окном, который наконец починили после шести недель, и от этого — темнота не полная, а с полоской, рыжей, тёплой, которая ложилась на потолок и на её лицо, и на мои руки, и на одеяло, и делила комнату на свет и тень. Как делит сапёрная лента: безопасное — справа, опасное — слева. Только здесь — не было опасного. Здесь — всё было другим.

Мы лежали. Она — на боку, лицом ко мне, руки — свои, тёплые, маленькие — на моей груди. Пальцы — чуть согнуты, как будто держала что-то невидимое и не хотела отпускать. Я — на спине, правая рука — под её головой, и волосы — каштановые, спутанные — щекотали внутреннюю сторону локтя, и от этого щекотания — не хотелось двигаться. Левая — протез — вдоль тела, на одеяле, и силиконовые пальцы — полусогнуты, расслаблены, и в полоске фонарного света они выглядели почти живыми. Почти.

В темноте — говорить легче. Не видишь лицо человека, которому рассказываешь то, что никогда никому. И его реакция — не читается по глазам, а чувствуется по дыханию: как оно сбивается или замирает. И это — честнее. Потому что глазам можно приказать не расширяться, бровям — не подниматься, губам — не дрожать. Дыханию — приказать нельзя.

Я начал. Не с начала — с запаха.

— Жар. Песок. И запах — раскалённый металл и горелая изоляция, и под ними — что-то сладковатое, тошнотворное. Потом я узнал, что это запах плавленого пластида. Тогда — не знал. Тогда — просто дышал и считал.

Она не двигалась. Дышала — ровно, тихо, и рука на моей груди — не сжималась, не дрожала. Лежала. Как якорь, который держит корабль, пока шторм — снаружи, а внутри — тишина, которую якорь обеспечивает.

— Сирия. Второй год. Жилой квартал — разрушенный на две трети, как зубы у старика: через один. Мы работали — разминирование. Они минировали всё: подъезды, школы, мечети, колодцы, детские качели. Из телефонных плат, газовых баллонов, водопроводных труб. Из всего, что может взорваться, и из того, что не может, но если приложить фантазию — может.

Голос — мой, но чужой. Хриплый, тихий, как пересохший ручей, по которому давно не текла вода, и теперь — потекла, и русло — не готово, и вода идёт толчками, неровно, с камнями и илом.

— Каждый выезд — лотерея. Ошибся — нет. Не «ранен», не «списан». Нет. Полностью. И ты это знаешь до, и во время, и единственное, что помогает — протокол. Шаг — проверка. Шаг — проверка. Не думать о «нет». Думать о проводе. Синий или зелёный. Только это.

Я говорил, и слова выходили по одному, как бойцы из окопа: пригнувшись, проверяя — не стреляют ли. Четыре года молчания — четыре года, когда эти слова лежали внутри, запечатанные, как снаряды в ящике, и крышка — закрыта, и замок — на месте, и ключ — выброшен. И вот — крышка снята, и снаряды — выкатываются, один за другим, и я не могу их остановить, и не хочу, и от этого «не хочу» — страшнее, чем от самих снарядов.

— Четырнадцать устройств за тот год. Каждое — экзамен, который нельзя завалить. Синий провод — в двенадцати из четырнадцати. Два — зелёный. Исключения. Исключения — убивают. Запоминаешь их отдельно, по имени, как погибших.

— Пятнадцатое — то.

Пауза. Её дыхание — чуть замедлилось. Рука — чуть прижалась к моей груди. Не сильнее — плотнее. Как будто боялась, что меня утянет — туда, в песок, в жар, — и она держала.

— Жилой дом, первый этаж, подвал. Информация: женщина с ребёнком наверху, не может выйти — завал у двери. СВУ — в стене