Элизабет Чедвик - Победитель, или В плену любви Страница 60

— Все, чего я хочу, чтобы вы спасли его жизнь, и, если это будет в вашей власти, не дали ему превратиться в калеку. У меня есть серебро, я могу заплатить.

Теперь, когда Александр заговорил в полный голос, во французском языке острый слух Радульфуса отчетливо распознал английский акцент.

— Как я сказал, я буду стараться, с Божьей помощью. Вне зависимости от милостыни, которую вы даете нашей церкви. Она желательна, но она — не условие того, чтобы ваш брат находился здесь.

— В самом деле?

Теперь слышался оттенок насмешки. Что-то жгло юношу, и жгло ужасно.

— Напомните мне ваше имя, — попросил Радульфус. — Брат Амброз сказал мне, но я был слишком занят, укладывая вашего брата и избегая задеть больную ногу или пробудить его сознание.

— Александр… Александр де Монруа. — Настороженность не уходила.

Радульфус сложил руки на груди.

— Я монашествую десять лет, Александр, и наибольшее удовлетворение в своей жизни я получал, прославляя и служа Богу и принося пользу скорбящим, но это было не всегда так. Я был воином до того, как надел рясу. Я пил, распутничал и сражался во всем христианском мире, среди враждующих баронов и напрочь гнал мысли о спасении своей души.

Он увидел вспышку любопытства на непроницаемом лице.

— Тогда что же так изменило ваше мнение?

Радульфус начал высвобождать плечи из сутаны, и Александр отпрыгнул назад. Его рука потянулась к кинжалу, и в расширяющихся глазах мелькнуло опасение.

— Нет, — сказал монах быстро. — Не волнуйтесь, я не потерял мой разум. Я хочу показать вам первое изменение в моей жизни. — Он указал на длинный серебристый шрам, бегущий от основания его горла к пупку. — Некто попытался разрубить меня, как свиную тушу, и почти смог это сделать. Меня принесли сюда, чтобы позаботиться обо мне — подобно вашему брату, — и впервые в моей жизни я получил возможность слушать пока еще тихий голос Бога. Я выздоровел, я остался, и, наконец, я принял мои обеты. И при этом я никогда не сожалел, что делал так. — Он натянул сутану обратно на плечи. — Ваш брат будет в безопасности с нами, я обещаю вам, имеет ли он серебро или нет.

Радульфус задумчиво посмотрел на Александра и сказал:

— Вы не доверяете мне.

Александр выдохнул, и его правая рука отпустила ножны.

— Меня отдали церкви, когда мне было одиннадцать. Мой отец умер, и старший брат захотел избавиться от меня.

— Ага, — кивнул Радульфус, — так что вы не проходили новообращенно по собственной доброй воле?

Молодой человек пожал плечами.

— Я стерпел бы это. Они научили меня читать и писать, и я имею кое-какие способности. Если бы они оставили меня среди бумаг при принятии сана, я мог бы однажды присоединиться к их монастырю.

— Но не смогли? — Радульфус изучал Александра. — Множество детей были отправлены в монашескую жизнь их родителями и старшими детьми тех же родителей. Часто мальчики были несчастными и изнеженными. Многие из них были полностью непригодными к жизни в монастыре. Некоторые приспосабливались в горькой тишине. Другие восставали.

— Нет, — сказал Александр мрачно, — не смог. Но у меня больше шрамов на теле осталось со времени послуха, чем я заработал как наемник на поле боя. — Он сглотнул и отмахнулся. — Ладно, это — в прошлом. Пусть все так и остается.

— Сожалею. По вашему лицу видно, что вы не готовы простить или забыть, но я обещаю вам, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему брату. Однажды я лежал здесь. То, что нам дано в страдании, у нас есть священная обязанность преодолеть.

Александр все еще не доверял ему: его собственный опыт требовал осторожности, но атмосфера спокойной доверительности Радульфуса ободряла, так же как и его рассказ о том, что он когда-то был солдатом. Отец Амброз вернулся, пыхтя под весом плетеной корзины, заполненной кусками древесного угля.

Александр представил себе, насколько другой была бы его собственная жизнь, если бы он вошел в послушничество в месте, подобном этому, вместо Кранвелла. Возможно, он бы уже принял постриг, выбрил волосы в аккуратной тонзуре, и на руках не было бы отметин от зажима ремня щита, от меча и поводьев. А теперь он бродил по миру, а его якорь болтался в безвестности, напрочь оторвавшись от дна. Из сумки на поясе Александр вытащил небольшой зашнурованный кошелек.

— Здесь деньги, — сказал он. — Это поможет оплатить заботу о нем. Я оставлю его вьючную лошадь тоже для вашего использования, как вы посчитаете нужным. Когда он проснется, сообщите ему, что я отправился искать Манди. Он поймет, о чем это.

Брат Радульфус взял деньги с достоинством и наклонил свою голову.

— Я так и сделаю, — сказал он. — Бог да пребудет с вами и облегчит ваше бремя.

— Пусть Бог остается здесь и направляет ваши целительные руки, — ответил Александр и, бросив прощальный взгляд на Харви, шагнул из комнаты прежде, чем был побежден избытком заполонившего его чувства, сдержать которое не могли слишком маленькие стены аббатства.

Когда Александр и Амброз возвращались в Водрей, было уже совершенно темно и огни лагеря армии анжуйцев были разбросаны перед замком подобно цветам на весеннем лугу. Импровизированный поединок между норманнами и французами происходил на ристалище за пределами спорных стен замка, и крики одобрения, стук копий и грохот копыт эхом отдавались в сознании Александра.

Амброз попрощался с ним и возвратился на свой пост, на котором отсутствовал достаточно долго, оставив утомленного Александра раздеваться самому около своей палатки. Все, чего он хотел, — ввалиться внутрь и броситься на постель, но прежде всего ему надо было позаботиться о лошади. Неуклюжими пальцами он начал расседлывать Самсона. Ему казалось, что его разум окоченел, а сознание пребывало в тупом истощении, и когда Удо ле Буше вышел из тени, он был воспринят с полной неожиданностью.

— Я ждал вашего возвращения, — сказал ле Буше. — На самом деле я начинал думать, что вы струсили и сбежали.

Александр повернулся к ле Буше, его сердце забилось твердо и быстро, сильными толчками, онемение сменилось смесью ярости и страха.

— Если вы ждали для того, чтобы искупить то, что вы сделали моему брату, тогда я поговорю с вами. Если нет, мне нечего сказать, — ответил он сквозь зубы.

— Искупить? — Челюсть ле Буше отвисла. Его удивление выглядело бы почти комичным, если бы не было абсолютно никакого юмора в ситуации. — Вы хотите, чтобы я искупил? — спросил он, и в его голосе послышалась ярость.

— Харви ничего вам не обещал. Любое пренебрежение — всего лишь плод вашего воображения, — сказал Александр, тяжело дыша. — И для удовлетворения вашего болезненного самомнения вы почти убили его!