Бедная родственница - Лина Хост Страница 3

окончательно поняла то, что, впрочем, было ясно с самого начала: в доме, где комнат не меньше тридцати, одна комната на двоих — это не теснота, не нехватка места и не случайность, а тщательно выверенный, безукоризненно вежливый, совершенно по-английски поданный намёк. Смысл у него был простой: вот ваш угол, располагайтесь и будьте добры не забывать, где ваше место.

Хотя, если уж совсем честно, комната оказалась неплоха. Даже, пожалуй, хороша. Чего я никак не ожидала и за что злилась на себя отдельно, потому что благодарность к человеку, который унижает тебя с удобствами, — чувство препоганое.

Комната была большая, залитая мягким предвечерним светом. Три огромных окна выходили в сад, с потолка свисала тяжёлая бронзовая люстра, потемневшая от времени, у стен стояли две широкие кровати, застеленные чистым, чуть пожелтевшим от крахмала бельём, с высокими горками подушек. Между ними приткнулся туалетный столик с фаянсовым тазом для умывания и настоящим целым зеркалом в потемневшей бронзовой раме — не обломком, не жалким осколком, а зеркалом, в котором можно было увидеть себя целиком.

У карниза покачивались сухие лавандовые мешочки, пахло чистой тканью и нагретым деревом, и после спальни Лиззи, где потолок протекал в трёх местах, а по утрам изо рта шёл пар, это была, разумеется, роскошь — одолженная, выданная на время и с условием не забывать об этом.

Я со злостью сдёрнула шляпку, бросила её на кровать, не глядя, и, обернувшись к матушке, которая стояла в дверях и тяжело опиралась на косяк, осторожно взяла её под локоть.

Под пальцами сразу почувствовалось, как дрожат от усталости её мягкие располневшие руки. Я довела её до тахты у окна. Матушка медленно опустилась, с долгим надсадным выдохом устроила больные, отёкшие от дороги ноги на низкой табуретке, откинулась назад и закрыла глаза. Её круглое рыхлое лицо, покрытое красными пятнами от жары, сразу обмякло и постарело ещё на десять лет.

— Ох, Лиззи, — пробормотала она, не открывая глаз, — как я устала ехать. Надо посидеть. Просто посидеть.

Отличная, подумала я, опускаясь на свою кровать, чувствуя как гудят ноги, как ноет отбитый за два дня копчик, как тянет затёкшую поясницу. Совершенно блистательная логика: посидеть после того, как мы двое суток непрерывно сидели в трясущемся деревянном ящике.

Впрочем, спорить не хотелось, потому что и мне, если уж совсем честно, хотелось того же — просто сесть, замереть, не двигаться и наконец осознать, что тряска кончилась, что под ногами теперь пол, а не подпрыгивающее днище кареты. Ладно. Жить можно.

А ещё мне, подумала я, выпрямляя затёкшую спину и слушая, как хрустит каждый позвонок, надо быть осторожнее. Намного осторожнее, чем сегодня на крыльце. То, что я там выдала, — эта моя блистательная, идиотская, непростительная реплика про дядюшку, произнесённая так невинно, будто я и впрямь не узнала собственного родственника, — могло кончиться не конфузом и не неловкой паузой, а настоящей непоправимой катастрофой: после такой уже не поднимают бровь, а зовут врача.

То, что матушка, не моргнув глазом, наградила меня нервическим расстройством и модной истерией, было не позором, а спасением.

Истерия, нервическая слабость, девичья рассеянность — всё это считалось болезнью приличной, дамской, скорее вызывавшей сочувствие, чем страх, и лечилось нюхательными солями, тишиной и прогулками по саду.

Я смутно помнила — обрывками, из документалок, которые в прошлой жизни смотрела на диване под пледом, с кружкой остывающего чая в руках, — как в девятнадцатом веке обходились с теми, кого считали по-настоящему безумными: холодные ванны, смирительные рубашки, закрытые лечебницы с решётками на окнах, откуда люди уже не возвращались, и тихие ухоженные палаты, в которых тихие ухоженные доктора с добрыми глазами делали с людьми такое, после чего лучше было вовсе не возвращаться.

Одна ошибка, одно неосторожное слово, одно упоминание чего-нибудь, чего двадцатилетняя девушка из шотландской глуши знать не может, — и всё. Конец. Занавес. Никакая матушкина любовь тут не спасёт.

Так что выбора у меня, разумеется, не было. Не было с самого первого дня, с той минуты, когда я открыла глаза в чужой кровати, в чужом теле, в чужом столетии и увидела над собой испуганное, заплаканное лицо женщины, которая звала меня дочкой. Мне оставалось одно: притворяться Лиззи, быть Лиззи — забывчивой, рассеянной, чуть странной после болезни, но всё-таки Лиззи.

Матушка тем временем полежала ровно столько, сколько ей требовалось, чтобы перестать страдать и снова взяться за дело, открыла глаза, приподнялась и оживлённо попросила достать спицы из дорожного саквояжа. Получив их, она тут же принялась вязать, ловко перебирая толстыми опухшими пальцами пряжу, считая петли, поправляя подушку под спиной и разговаривая одновременно, потому что леди Макгрегор, как я уже успела твёрдо усвоить за три месяца жизни под её крышей, просто не умела делать что-то одно и молчать при этом.

— …а ведь как он возмужал, ты заметила, Лиззи? Совсем, совсем другой стал. Помнишь, в прошлом году — худенький такой, бледненький, а теперь, ты видела, и в плечах раздался, и лицом посвежел…

Она говорила про него. Про дядюшку. Про лорда Эдвина Уинтерботтома, который стоял на крыльце собственного дома, скрестив руки и привалившись плечом к колонне, и смотрел на нас так, как смотрят на осеннюю муху, бьющуюся в оконное стекло и никак не желающую улететь.

И вот тут, сидя на чужой кровати в чужом доме, слушая краем уха матушкину болтовню и машинально разглядывая лавандовые мешочки у карниза, я вдруг задумалась по-настоящему, впервые за весь этот длинный, безумный, вымотавший меня до костей день. Он молод.

Вот что не давало мне покоя. Вот что зацепилось и не отпускало, как заноза в мягком месте.

Молод, чёрт его возьми. По моим меркам, по меркам женщины из двадцать первого века, тридцать с чем-то — это ещё молодость. Это ещё Тиндер и пятничные бары, это ещё «вся жизнь впереди» и «куда торопиться». Я даже усмехнулась про себя, представив лорда Уинтерботтома в Тиндере: фотография в тёмном сюртуке, скрещённые руки, приподнятая левая бровь и в описании профиля что-нибудь вроде «не пишите, если не готовы к серьёзному». Мысль была глупая и неуместная, и я тут же её оборвала.

По здешним меркам он, наверное, уже считался мужчиной вполне зрелым, сложившимся, может быть, даже слегка немолодым — вдовцом с поместьем и положением, для которого тридцать с небольшим значили примерно то же, что в моём мире пятьдесят: возраст, когда женщины уже не ищут таких мужчин, а снисходят до них.

— Матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, вкладывая