Бедная родственница - Лина Хост Страница 2

На секунду я забыла и про овсянку, и про скрипучую карету, и про то, что живу в чужом теле. Розы цвели, пчёлы гудели, тёплый ветер перебирал лепестки, и всему этому не было никакого дела ни до маркетплейса, ни до меня с моей прошлой жизнью.

— Правда ведь, чудесно? — сказала матушка, и я почувствовала, как она сжала мою руку чуть сильнее.

— Да, — сказала я. — Правда.

Мы пошли дальше, миновали фонтан, над которым каменный мальчик с рогом изобилия невозмутимо лил воду, и направились к лестнице. По ступеням уже спускался слуга в ливрее, а я подняла глаза на дом, на колонны, на портик, на широкую парадную дверь.

У двери ждал мужчина. Он привалился плечом к колонне, скрестил руки на груди и смотрел, как мы приближаемся. По его виду сразу читалось: вышел он не потому, что хотел встретить гостей, а потому, что так положено; и нам следовало это понять с первого взгляда.

Я замедлила шаг и всмотрелась в него, потому что не посмотреть было невозможно.

Лицо хотелось рассматривать долго. Чёткие скулы, прямой нос, тёмные брови красиво выгибались и чуть поднимались к вискам. Тёмные внимательные глаза смотрели сверху вниз с вежливым, хорошо выдержанным, почти ласковым высокомерием. Уголки рта чуть опускались, и от этого казалось, будто мир всё время немного его разочаровывает.

И, что самое досадное, высокомерие его нисколько не портило. Наоборот — доводило до полной завершённости. Красивым мужчинам, кажется, эту завершённость выдают бесплатно, прямо при рождении, а всем остальным остаётся только завидовать.

Тёмный сюртук сидел на нём безупречно. Белый шейный платок лежал складка к складке, так сложно и аккуратно повязанный, что я побоялась даже мысленно представить, сколько времени на него ушло. Изумрудный жилет чуть блестел и стоил, должно быть, дороже всей нашей одежды вместе. Вообще всё на нём дышало деньгами: сапоги, запонки, ткань, крой. Но эта дороговизна не кричала, не требовала восхищения, не выпячивалась.

Должно быть, сын, подумала я, украдкой его разглядывая. Сын лорда Уинтерботтома. Дядюшкин наследник. На вид ему было лет тридцать, может, тридцать пять, не больше. Совершенно точно не больше. Впрочем, что такое тридцать пять? Мне самой было тридцать три, когда я умерла — или не умерла, или чёрт знает что со мной случилось в том мире, в той жизни, в том теле, которое было моим и которого больше нет.

Там — тридцать три. Здесь — двадцать, рыжие пряди, курносый нос, чужое имя. От такой арифметики начинала ныть голова, и лучше было о ней не думать.

Мы поднялись по ступеням, и матушка, завидев его, преобразилась.

Лицо у неё вспыхнуло, размягчилось, поплыло. Она всплеснула руками, ахнула, выпустила мой локоть и вдруг устремилась к нему с такой скоростью, какой я никак не ожидала от её больных ног.

— Дорогой мой! Мальчик мой! — голос у неё зазвенел и сорвался на всхлип. — Дай же посмотреть на тебя, дай!

Она вцепилась ему в плечи, притянула к себе и расцеловала сперва в одну щёку, потом в другую, потом снова в первую, приговаривая что-то бессвязное. Он стоял, слегка отклонившись назад, и терпел; лицо у него понемногу каменело. Оттолкнуть её он не мог, принять эту бурю тоже не умел.

Я стояла ступенькой ниже и смотрела на это, и даже я — попаданка из двадцать первого века, — понимала: зрелище получается, мягко говоря, неловкое. Грузная немолодая женщина в заштопанном платье висит на шее у молодого красивого мужчины, а он, судя по всему, не из тех, кто легко позволяет к себе прикасаться. Но тут его мнут, целуют, обливают слезами, и всё, что ему остаётся, — стоять и сохранять остатки достоинства.

Наконец матушка его отпустила, промокнула глаза тыльной стороной ладони и обернулась ко мне, сияя и всё ещё всхлипывая, как ребёнок после долгого плача.

Я шагнула вперёд, собрала остатки достоинства, которого у Макгрегоров и без того водилось немного, присела в книксене, стараясь не покачнуться на затёкших ногах, и выдала ту мерную учтивую улыбку, какой здесь полагалось встречать родственника.

— Добрый день. Какое удовольствие наконец увидеться, — сказала я, и, кажется, получилось неплохо: голос не дрогнул, и я даже вспомнила чуть опустить подбородок, как было принято. — А скажите, отчего же дядюшка не вышел нас встретить? Он здоров, я надеюсь?

Повисла короткая, на несколько ударов сердца, но отчётливая тишина.

Мужчина, до того смотревший на меня с вежливым полувниманием, медленно поднял левую бровь. Одну. В этом движении читались удивление, настороженность и первое подозрение.

Потом он перевёл взгляд на матушку. Матушка перестала плакать так резко, будто кто-то повернул кран. Лицо у неё дёрнулось, улыбка застыла, а в глазах мелькнула быстрая паника.

— Дядюшка? — повторил он низким ровным голосом, с лёгкой хрипотцой, и от того, как он произнёс это слово, у меня внутри неприятно ёкнуло.

— Лиззи, дорогая, — матушка уже повернулась ко мне, уже зашуршала платком, уже заговорила слишком бодрым, слишком звонким тоном, которым обычно пытаются замять катастрофу, — ты, верно, утомилась с дороги. Ты ведь знаешь дядюшку Эдвина. Это жара, и тряска, и твоя бедная голова, у неё ведь, — она обернулась к нему, и голос зазвенел ещё бодрее и фальшивее, — у неё случаются приступы рассеянности, знаете ли. Доктор Моррисон говорил: нервическое расстройство, совсем лёгкое, ничего опасного, такое бывает у девушек, модная болезнь, истерия, вы наверняка слышали, молодые девицы нынче все так, сущие пустяки, она просто стала немного забывчивой после того случая, но доктор уверяет…

Она говорила и говорила, быстро, сбивчиво, комкая слова, и с каждым её словом это неприятное ёканье внутри наливалось холодом и смыслом.

Мужчина мягко поднял руку, и матушка осеклась на полуслове.

— Меня беспокоит состояние моей племянницы, — произнёс он, глядя не на матушку, а прямо на меня. — Если вы нездоровы, Элизабет, я немедленно пошлю за доктором. Дорога была длинной.

Племянницы.

Моей племянницы.

Я стояла на верхней ступени парадной лестницы Уинтерботтом-холла и смотрела на этого мужчину: на тёмные волосы, на скулы, на красивый чуть надменный рот, на тёмные глаза, спокойно ждавшие ответа.

Племянницы.

И только тут до меня дошло, что дядюшка Эдвин Уинтерботтом уже стоит передо мной и смотрит, как я с самым невинным видом спрашиваю, почему он не вышел нас встретить.

Глава 2

Нам отвели комнату в северном крыле — одну на двоих.

Пока мы шли за горничной по длинному коридору мимо высоких закрытых дверей, я машинально считала их, и к двенадцатой