Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова Страница 14

— Вас просят, барыня, — испуганно пролепетала Глаша. — Я говорила, что вы не принимаете, но оне настаивают…

Один из посетителей бесцеремонно отодвинул Глашу в сторону и вошёл в комнату, второй остался в передней.

— Что вам угодно, господа? Кто вам позволил вторгаться в мой дом? — Тон у матери был такой, что Лиза невольно поёжилась.

На господ посетители походили мало. Тот, что стоял сейчас посреди гостиной и сжимал в здоровенной, похожей на клешню, руке треуголку с обтрёпанным галуном, быстро оглядел присутствующих. Смотрел он внимательно и цепко, и Лизе отчего-то сделалось очень неуютно.

— Нижайше прошу простить, ваше сиятельство. — Голос незнакомца был столь же неприятен, как и внешность — гнусавый и вместе с тем вкрадчивый. — Экспедитор Тайной канцелярии Малютин. Имею приказ его высокопревосходительства Андрея Ивановича Ушакова опросить всех проживающих в здешних местах. Дело срочное. Государево!

Он значительно оглядел присутствующих, и вновь, ощутив на себе пристальный взгляд покрытых красными прожилками глаз, Лиза зябко передёрнула плечами.

— Разыскивается мятежник, противу матушки государыни злоумышлявший. Ладыженский Алексей Фёдорович. Знаете такого?

— Ладыженский? — Матушка задумалась, лёд в голосе чуть подтаял. — Фамилию слышать, кажется, приходилось… Нет, не припомню.

— Извольте взглянуть. — Неприятный человек достал из кармана изящную безделушку — медальон на ажурной золотой цепочке — раскрыл и протянул матушке.

Та взяла двумя пальцами, точно таракана, но посмотрела внимательно.

— Нет. Я не знаю этого человека.

— И не встречали его в течение последних двух-трех дней?

— Говорю же — нет! — В голосе матери вновь зашуршала позёмка.

— Я должен опросить и показать сию парсуну всем проживающим в доме. 18

Матушка так же брезгливо передала медальон Петру Матвеевичу.

— Боюсь, я мало чем смогу быть вам полезен. — Пётр Матвеевич улыбнулся фискалу, возвращая портрет. — Я почти не выезжаю из имения и уже много лет веду очень замкнутую жизнь.

— Припомните, может, вы встречали его в окрестностях?

— Нет, сударь. Посторонних здесь не бывает.

— Не думаю, что мы можем вам помочь чем-то ещё. — Матушка холодно пожала плечами.

Но неприятный господин не спешил откланяться.

— Мы опросим ваших дворовых и прислугу, но и барышням должно ответить, не встречался ли им этот человек.

— Мои дочери не бывают за пределами дома, они не могут знать вашего мятежника!

— Уверен, что так и есть, — улыбка у фискала была, пожалуй, даже более неприятной, чем всё остальное, — но приказ есть приказ. Его высокопревосходительству может показаться странным, если вы станете возражать, ваше сиятельство.

Лиза чувствовала волну отвращения, исходившую от матери, но та, чуть поколебавшись, вновь взяла медальон и повернулась к Элен.

— Елена, скажи господину, знаешь ли ты этого человека? Быть может, он встречался тебе где-то в последние дни?

Элен внимательно посмотрела на портрет.

— Нет, матушка. Какой милый юноша! — прибавила она и улыбнулась.

— Лиза, взгляни ты.

Лиза взяла протянутую ей изящную безделушку, и затейливая вещица едва не выскользнула из внезапно вспотевших пальцев.

С тонко написанного эмалевого портрета на неё смотрел давешний незнакомец. Обладатель холодных глаз и тёплой улыбки…

— Нет, матушка, я не знаю этого господина, — произнесли Лизины губы отдельно от неё.

…Босые ноги подмерзали на холодном полу. Вздохнув, Лиза скользнула в разобранную для сна кровать, под тёплую перину.

Однако сон ещё долго не шёл к ней. Точно наяву вставало перед мысленным взором лицо из медальона — насмешливо сомкнутые губы и внимательные тёмно-синие глаза.

Узнав о желании питомца отправиться в столицу в одиночестве, Данила устроил настоящий скандал. Он категорически отказывался отпускать его одного — просил, умолял, стенал, и Филипп, в конце концов, разозлился:

— Я разве дитя малое, что без твоего пригляда и шагу ступить не могу? Ты остаёшься здесь, ходишь за господином Ладыженским и следишь, чтоб про него ни единая душа в доме не дозналась.

— И как вы сие мыслите? — Данила подбоченился. — Я должен в ваших комнатах денно сидеть и, аки пёс цепной, никого не пущать? Ни девок, чтоб прибрались, ни ключницу? Да кто я такой, чтоб этак себя держать?

— Скажешь, барин не желает, чтоб в его комнатах дворня шныряла. Я сам ключнице велю, чтоб у меня не прибирались, дескать, только своему человеку доверяю…

— И станет на вас весь дом волком глядеть…

— Да и чёрт с ними!

— Пусть так. А как будет выглядеть, когда я из ваших горниц с ворохом тряпок кровя́ных выйду? Али с горшком?

Филипп задумался. Данила был прав. Рана кровила, обрабатывать её и перевязывать недужного требовалось постоянно. И как бы ни сторожился дядька, в полном прислуги доме ему вряд ли удастся ухаживать за гостем так, чтобы никто этого не заметил. Тем более, что интерес и к нему, и к молодому барину со стороны дворни был столь горячим, что хоть пирожки на нём выпекай.

Рассказать про Ладыженского ключнице? Нет, нельзя… Вчерашние визитёры опросили всех слуг и портрет показали. И даже если ключница не бросится доносить про гостя в Тайную канцелярию, то отцу-то уж доложит беспременно. По всему выходило, что уезжать из имения Филиппу нельзя. Ах, как неловко! Сам предложил помочь, а теперь что же, на попятный?

И тут его словно током ударило.

— Гошпиталь! Матушкин гошпиталь! Что там теперь?

И он выскочил из комнаты, провожаемый хмурым взглядом Данилы.

Небольшой флигель, расположенный на краю заднего двора, стоял заколоченным. Видно было, что им давно не пользовались. Филипп вздохнул. Интересно, помнит ещё кто-нибудь, что здесь было десять лет назад?

Он помнил. Матушку в светло-сером подряснике с косынкой на волосах, ласковую улыбку на рябом некрасивом лице, руки, ловко щипавшие корпию и сворачивавшие длинные холщовые полосы для перевязок. От её ладоней всегда пахло лекарствами, и запах этот казался Филиппу лучшим запахом на свете…

Мать была святой. И теперь она возле Престола Господня. Филипп твёрдо знал это. Всю свою нерастраченную любовь, всю нежность она отдавала Филиппу, но их было так много, такой океан любви, нежности и доброты, что хватало всем, кто был вокруг. И мать устроила в своём имении больницу для крестьян. Наняла лекаря, и сама помогала ему, ухаживала за страждущими, не гнушаясь грязной и тяжёлой работы. Соседи с недоумением пожимали плечами, за глаза называли её «блаженной», а на шалопая-отца поглядывали с сочувствием.

Когда мать умерла, «гошпиталь княгини Анны» вскоре перестал существовать.

— Помоги мне, матушка, — тихо попросил Филипп и погладил поточенную жучком бревенчатую стену.

Ключница Ефимия выслушала молодого барина