Убийство в лесной сторожке - Алла Белолипецкая Страница 6

Предзакатные сумерки уже затемнили дом. Но и в полумраке они трое всё разглядели отчетливо. Люк в подпол по-прежнему был открыт, и возле него на полу, изгвазданном Галиной кровью, сидела довольная трехцветка. С урчанием она обгрызала нечто, прижимая его к полу передней лапой с выпущенными когтями.

У Гали болезненно свело живот: она догадалась, что это было. Мурка грызла руку – почти наверняка ту самую, которая утягивала Галю в подпол. Очевидно, недавний обладатель этой руки отнюдь не являлся невидимкой для кошки. И, увидев его, она поступила так, как все кошки испокон веку привыкли поступать во время охоты: прыгнула, нанесла мощный укус сверху. И оторвала существу из подпола кисть. После чего жуткая часть тела сделалась видимой и для людей.

Даже теперь, когда Мурка поработала основательно над своей добычей, рука имела слишком много пальцев. Они отходили от ладони в разные стороны и казались разномастными: одни выглядели мужскими, другие – женскими, а третьи и вовсе – почти детскими.

– Матерь Божья! – просипел Лешка – вместо ставшего уже привычным для Гали мата. – Кого же это она поймала-то?..

А Оксана, ни слова не говоря, сделала несколько шагов к люку. Мурка при виде неё коротко и недовольно мяукнула, зажала в пасти свою добычу и отбежала с ней немного в сторону.

Крышка люка, ничем не подпираемая, вопреки всем законам физики по-прежнему стояла торчком. И бывшая фотомодель не попробовала толкнуть её ногой, как сделал бы любой здравомыслящий человек. Вместо этого она сунула указательный и средний пальцы левой руки в шипастое кольцо на этой крышке. Сунула с видимым усилием: Оксанины пальцы словно бы не хотели туда лезть, не слушались её.

– Оксанка, стой! – успел еще предостерегающе крикнуть Леша.

Но обросшая шипами внутренность кольца уже сомкнулась вокруг пальцев бывшей фотомодели. Раздалось ужасающее хрупанье, Оксана закричала, а два её пальца – с нежно-розовым лаком на длинных ногтях – упали на дощатый пол. Оксана схватилась правой рукой за изувеченную левую кисть и отпрянула от люка – но как-то замедленно. Будто неохотно. И смотрела при этом неотрывно вниз – в торфяную черноту подпола.

А два отчекрыженных пальца тут же сами собой заскользили в сторону Мурки по полу, оставляя на нем две параллельные красные линии. Трехцветку будто пружиной подбросило, и она с возмущенным мявом ринулась из кухни прочь – в комнатку за занавеской.

– Они живые? – Галя не сразу поняла, что сама это выговорила – не узнала собственного голоса.

Между тем пальцы подъехали по полу к наполовину обглоданной кисти, а затем – будто присосались к ней. Причем расположились поодаль один от другого, как бы на носу и на корме безобразной ладони. И тут же эта ладонь поплыла к распахнутому люку.

– Матерь Божья! – снова повторил Лешка – словно позабыл все остальные слова.

А ладонь-ладья, оснащенная двумя новыми мачтами, нырнула в люк. И его крышка тут же захлопнулась.

8

Артем не знал, сколько времени он пробыл в отключке. И не помнил, каким образом он выпал из реальности. Когда он открыл глаза, то обнаружил, что перемещается куда-то под кронами Духова леса: уже не по березово-еловой его части, а по сосновой. Двигался он буквально под кронами: отдельные сосновые лапы задевали его, и одна больно оцарапала ему нос. Она могла бы и в глаз ему угодить, но Артем успел ухватиться за неё, отвести в сторону – и сухая ветка, отломившись, осталась у него в руке.

Он ехал под соснами в горизонтальном положении, спиной вниз. И ему в плечи, в поясницу, в ноги упирались снизу упругие, будто гуттаперчевые подпорки. А вот его руки и голова болтались сами по себе, ничем не поддерживаемые. Вывернув шею, Артем поглядел вниз.

Сперва он почти ничего не смог рассмотреть. Солнце уже зашло, и лишь свет луны, находившейся в третьей четверти, брезжил сквозь сосновые верхушки. И Артем разобрал только, что внизу катится какая-то темная масса, на отростках которой он и едет.

А потом он увидел их – бесчисленные одинарные глаза желтого цвета. Большинство из них смотрело в стороны – вперед, назад, вправо, влево. Но взгляд одного из них нашел Артема – будто примагнитил его к себе. И тележурналист наконец-то понял, что за (языки) колонны прилипли к нему снизу. Память вернулась к нему.

Однако взгляд желтого глаза одарил Артема и кое-чем помимо его собственной памяти. Этот глаз каким-то образом выплеснул на него и всю память своего нынешнего обладателя: одним махом, без предисловий и объяснений.

Артем перестал быть самим собой – тридцатичетырехлетним журналистом провинциального телеканала. Ему теперь было нисколько лет – он существовал всегда. И он был чем-то вроде божества для людей, населявших здешние места. Хотя он сам не понимал значения слова «божество». Он вообще признавал только два слова из человечьего языка: «жизнь» и «жертва». А все эти люди – они дали ему прозвание Живогор. Ибо в прежние времена он и вправду походил на гору.

Он всегда любил воду и ненавидел огонь. Первая делала его живым, второй – уничтожал всё, что имелось в нем живого. И здешним жителям он дарил живительные родники – вода из которых исцеляла любые раны и болезни. А засухи или неурожайные годы никогда тут не случались. И эти места, изобильные торфом, благодаря Живогору никогда не знали пожаров. Но для того, чтобы жить и оставаться благодетелем для этих людей, ему нужно было кое-что взамен.

И люди жертвовали ему – свои зубы, пальцы, языки и глаза. Он не был непомерно жадным – требовал от жертвователей только по одному глазу. Слепыми они не выжили бы. Даже с его живительной водой, которая быстро унимала им кровь и затягивала следы в тех местах, откуда изымались жертвуемые части. Те части, которые он, Живогор, потом приращивал к себе, подстраивал под себя, а порой и разбрасывал по лесу – делая их подобием своих саженцев или древесных привоев.

Но одних этих жертв ему было мало. Ему требовалось, чтобы его всегда окружали люди. И чтобы умирать