Домой в потёмках - Дин Кунц Страница 5

— Тебе не кажется, что «разбросаны» — это гипербола, если ни ты, ни я не можем вспомнить ни одного человека в коме до Эрни?

Возможно, Бобби сперва перевёл свой ответ на китайский, потом с китайского на иврит, а потом с иврита обратно на английский, прежде чем наконец произнёс:

— Память — забавная штука.

— Мне тут совсем не смешно.

— Я о другом: разве не может быть так, что, если тебе кажется, будто что-то случилось, если это ощущение очень сильное, — значит, это могло быть правдой, даже если ты этого не помнишь?

— Ты про вытесненное воспоминание?

— Вытесненное или стёртое.

— Кто мог стереть нам память?

— Не знаю, — сказал Бобби. — Когда встретимся в Мейпл-Гроуве, попробуем это понять.

— Значит, я туда еду.

— Конечно едешь. Ради Эрни. Ради Спенсера. Ради меня. Ради самой себя. Четверо амиго.

— Мы ведь всегда знали, что однажды снова вернёмся домой, — да? — сказала она.

— Да.

— Как? Откуда мы это знали?

— Не знаю.

— Что с нами тогда произошло?

— Не знаю.

— Что теперь с нами будет?

— Не знаю.

— Мне страшно.

— Знаю.

Сползая с фигурки на капоте и растекаясь по нагретому солнцем металлу, плюха гуано казалась знамением, предвестием, полным меловито-блестяще-слизистого символического смысла, хотя Ребекка не могла этот смысл истолковать.

За время съёмок «Врагов» её пять раз номинировали на «Эмми», и дважды она побеждала, поэтому у Ребекки была та особая разновидность уверенности в себе, которая приходит ещё и к честолюбивым продавцам автомобилей, когда они заключают достаточно сделок, чтобы получить табличку с маленьким золотым рулём и звание «Сотрудник месяца», или к агенту по недвижимости, которого так же чествуют на полугодовом банкете агентства в Golden Corral. И вот теперь она зачерпнула из этого источника уверенности, стараясь смыть страх, просачивавшийся в неё, как жижа из лопнувшей канализационной трубы, и сказала:

— Бояться нечего. Нам нечего бояться, кроме самого страха.

Из Балтимора Бобби-Шэм ответил:

— Уверен, ты права, хотя...

— Хотя что?

— Хотя именно это сказала блондинка с короткой стрижкой пикси.

— Какая ещё блондинка с пикси?

— По-моему, у неё даже имени не было. В «Визге, и снова визге» она сказала ту же самую фразу как раз перед тем, как Джудифейс распилил ей голову бензопилой надвое.

— А. Да. Она. Это была первая сцена. В сценарии она называлась просто «Жертва номер один».

— Ну, — сказал Бобби, — биографии у неё не было, будущего тоже, так что имя было бы излишеством. Мы со Спенсером остановились в мотор-отеле «Раскидистые дубы». Там хорошо. Четыре звезды. Тебе могли бы забронировать номер на имя кого-нибудь менее знаменитого, чем ты.

— Необязательно. Пусть Мод забронирует мне номер на своё имя и своей картой.

Мод Пакит была её личной помощницей.

— Я буду там к вечеру, а то и раньше.

— Люблю тебя, амиго.

— И я тебя люблю, Бобби.

— Давайте сделаем это ради Эрни, — сказал он.

— Ради Эрни, mi amigo, — сказала она.

Она не хотела возвращаться домой, потому что это уже не было домом. Её невнимательная мать переехала в Майами. Дедушка и бабушка, вырастившие её, Чарли и Рут, удалились на покой в Палм-Спрингс. В Мейпл-Гроуве она всегда была чужой. Сам город не вызывал в ней даже слабого прилива ностальгии. Напротив, какая-то интуитивная настороженность, рождённая тёмным знанием, глубоко похороненным в её подсознании, всякий раз отговаривала её от поездки туда, стоило ей подумать о возвращении хотя бы ради встречи с Эрни, — поэтому Эрни всегда приезжал к ней сам.

Неизбежно Ребекка вспомнила Томаса Вулфа, автора «Домой возврата нет» — увесистого тома, который в 1940 году обрушился на ничего не подозревавшую публику и сразу же был объявлен классикой американской литературы. Один знакомый Ребекки, кинорежиссёр с множеством хитов за плечами, девять лет пытался экранизировать этот роман — почти столько же, сколько безуспешно пытался затащить в постель саму Ребекку. Хотя его восемь раз номинировали на «Оскар» и трижды он его получал, он так и не сумел выбить проекту зелёный свет ни в одной студии и вообще не смог найти финансирование: ни тогда, когда у него был сценарий, точно следовавший роману, ни тогда, когда он переосмыслил книгу как рок-н-ролльный мюзикл, ни тогда, когда придумал придать истории научно-фантастический оттенок, ни даже тогда, когда ввёл в неё жуткую параллельную линию о зомби, пожирающих человеческую плоть. Название оказалось ещё более пророчески точным, чем мог предположить сам писатель: домой возврата нет — и даже фильм о том, что домой возврата нет, снять нельзя.

И всё же Ребекка собиралась попробовать вернуться домой. Ради Эрни.

3

Рисуя без сознания

В три часа ночи, за три часа до того, как мать Эрни Хернишена позвонила и сообщила, что её сын в коме и, по всей видимости, не выживет, Спенсер Трудав заканчивал полотно шести футов в высоту и десяти в ширину, хотя, разумеется, не осознавал, что делает. Все его картины были большими — от шести на шесть футов до восьми футов в высоту и двенадцати в ширину, — полными драматизма, цвета и странности. Он работал исключительно в состоянии фуги, и не по собственной воле.

[Для тех читателей, которым никогда не попадался термин состояние фуги в той скучной беллетристике, которую они обычно читают, позвольте мне пояснить. В таком состоянии человек выглядит как вы или я, занят обычными делами, тогда как в действительности он вовсе не осознаёт, что делает. Когда эта фаза заканчивается, он не помнит ни где был, ни что делал. Это может показаться удобной отговоркой для всевозможных возмутительных поступков, однако состояние это основательно задокументировано психологами и прочими специалистами их породы. Сейчас не лучшее место, чтобы объяснять, как Спенсер пришёл к такой причудливой карьере; до этого мы доберёмся в шестой главе, когда он уже будет ехать в Мейпл-Гроув, а сюжет понесёт нас вперёд. Однако мне показалось, что я не вправе просто огорошить вас термином состояние фуги и как ни в чём не бывало нестись дальше, не дав объяснения.]

Итак, закончив картину и выйдя из состояния фуги, Спенсер стоял в своей мастерской перед этим огромным полотном, озадаченный его фантастическим драматизмом, цветом и странностью. Он гадал, что