Друг семьи - Дин Кунц Страница 4

а заведение это существовало затем, чтобы сколачивать деньги на алкоголе. Одна порция ржаного виски стоила доллар. Сухой закон сделал спиртное доходнее наркотиков. Здесь подавали не то шестидесятидневное подвальное vin ordinaire, какое предлагали в заведениях попроще, а хорошие выдержанные вина. Если вам хотелось именно этого, лучше было приходить с толстым бумажником.

Как и в ревущие двадцатые, публика являлась разодетой: мужчины — в костюмах и галстуках, женщины — на высоких каблуках и в самых нарядных платьях. Вскоре «Блю Муд» уже гудел разговорами и смехом. От Lucky Strikes и Pall Malls ленточки дыма распускались в общую дымку.

С обвала фондового рынка, получившего название «чёрный вторник», прошёл всего год, безработица росла, банки начинали рушиться, Великая депрессия уже шла полным ходом. И всё же в Соединённых Штатах Америки, как и во всех странах на протяжении истории, независимо от формы правления, во времена экономических бедствий одни процветают, пока многие страдают. «Блю Муд» обслуживал тех, кто пострадал мало или не пострадал вовсе.

Как и во всех подобных заведениях классом повыше, вечер делился на две посадки: первая — с пяти до девяти, вторая — с девяти и до двух ночи.

Две посадки означали два представления.

На приподнятом островке слева от сцены размещался оркестр из девяти музыкантов. Первый час во время ужина играл один пианист, затем целый час полный состав исполнял лёгкую танцевальную музыку. Эстрадная программа обычно длилась час пятнадцать минут, включая два пятнадцатиминутных разогревочных номера.

Мы с Капитаном всегда выходили вторым номером, хотя слово «номер» было чересчур благородным для той чепухи и пошлятины, которой он торговал. Будь я всего лишь трёхглазой девочкой, нас бы никуда не ангажировали. И наоборот: не будь я привлекательной выше шеи, будь моя голова столь же поразительной, как всё остальное тело, многие зрители, возможно, ушли бы с отвращением, в ужасе бросились бы к выходу или, по крайней мере, расстались бы с ужином, который только что съели. Именно эта двойственность, это противоречие между лицом и телом делало меня существом, притягивавшим взгляд, дешёвой звёздочкой бутлегерского культурного дна.

Рабочий сцены выкатывал меня в круг прожектора в том, что выглядело как поставленный стоймя саркофаг мумифицированного фараона, доставленный с нашего предыдущего ангажемента в Лос-Анджелесе. Закрытый ящик был резным и расписанным затейливым египетским узором, хотя что Египет имел общего со мной, с Капитаном или вообще с чем-либо в нашем номере, никто никогда не объяснял. Капитан считал, что это заинтригует публику, создаст ощущение экзотики и тайны ещё до моего появления.

Публике он говорил о русалках, кентаврах и Горгонах, хотя я не была похожа ни на одно из этих наполовину человеческих, наполовину звериных и целиком мифологических существ. Он рассказывал, будто отважные миссионеры наткнулись на меня в бразильских джунглях, хотя в Бразилии я никогда не бывала и ни одного миссионера в жизни не встречала. Тридцатью двумя годами ранее мистер Герберт Уэллс опубликовал «Войну миров», и на протяжении первых двух десятилетий нового века его книга вдохновляла бесчисленные истории о встречах с пришельцами — и на Земле, и на далёких планетах. Капитан хотел сыграть на общественном интересе к научной фантастике, дразня зал возможностью того, что я — не дитя этого мира.

Когда по сигналу я открывала крышку египетского саркофага и выходила на сцену, публика отвечала дружным вздохом. Одни вскрикивали от ужаса. Другие вставали со своих мест не от страха, а чтобы получше рассмотреть то, что предстало перед ними. Меня всегда озадачивало, почему посетители ужин-клубов реагировали куда возбуждённее и тревожнее, чем простачки у моего закутка в Музее диковин. Возможно, дело было в том, что ярмарочный зазывала заранее настраивал ротозеев ждать наряду с чудом ещё и щепотку ужаса, да и сам карнавал был местом, где уродства куда естественнее, чем в спикизи для верхушки общества.

Если кто-то из посетителей думал, что я, хоть и выгляжу почти голой, на самом деле просто хитроумно одета, это заблуждение быстро рассеивалось. Во-первых, ночной клуб на двести человек — пространство камерное, куда более камерное, чем обычный кинотеатр. Кроме того, желающих из публики приглашали на сцену, чтобы они подошли ближе и потрогали меня.

Сначала моей обязанностью было терпеть их разглядывание и шарящие руки. Можно было бы предположить, что из тех, кто по приглашению Капитана выходил на сцену, самыми грубыми окажутся наихудшие из сидевших в зале, — и это было бы верно. В основном это были мужчины, но когда женщины гладили и ощупывали меня, они обычно куда меньше уважали неприкосновенность моего тела, чем их спутники-мужчины. Капитан настаивал, чтобы я улыбалась им, пока они меня трогают, но до такой любезности я не снисходила.

Однако я всё же прощала их за ледяное равнодушие к моим чувствам, за грубость и похабные замечания. В «Блю Муд» они приходили, чтобы опьянеть, и к началу программы этого состояния уже достигали. Более того, они успевали опуститься на ещё более низкий уровень умственной деградации. Трезвыми они, быть может, были бы лучшими людьми. Даже святые на долгом пути к канонизации порой сходят с праведной дороги.

Когда ощупывания и тычки заканчивались и все возвращались на свои места, мы с Капитаном разыгрывали написанный им и выученный нами сценарий. Наш диалог был деревянным и глупым, но, казалось, это никого не смущало. Это была именно та балаганная чушь, в которую простачки — бедные или богатые, образованные или нет — всегда верят, потому что хотят верить, потому что она приправляет их жизнь тайной и чудом, которых они не знали с тех пор, как воскресенье стало просто ещё одним днём недели. Излагая мою выдуманную историю, я должна была держаться уклончиво, будто нечаянно оброняя любопытные подробности, намекавшие, что я скрываю ужасную или, по крайней мере, потрясающую правду о своём происхождении.

Артисты, выступавшие перед нами, чаще всего были фокусниками, хотя иногда это оказывался жонглёр, иногда — пара акробатов, способных поразить публику кульбитами и трюками на равновесие, а иногда — дрессированная собака с хозяином. Они никогда меня не задевали. Но администрация, заботясь о том, чтобы посетители возвращались снова, хотела отпускать их домой в приятно хмельном состоянии и с памятью о смехе, поэтому главным номером в пятизвёздочном спикизи всегда был комик. А комики могли доставить немало неприятностей. Те из них, кто наблюдал за мной из кулис, вместо того чтобы ждать вызова в гримёрке, часто видели во мне золотую жилу. Они выскакивали на сцену прежде, чем мы успевали уйти, прежде даже, чем конферансье их объявлял.