Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон Страница 14

Но…

Вот вам последнее зернышко мудрости, обретенное благодаря мерзостному Хроносу и долгу службы. Такую жемчужину не грех оставить сверкать на этом пустынном берегу, будучи уверенным, что никто не придет за ней и не будет ломать голову над противоречием. Люди боятся дьявола, но дьявола нет, есть только я, и я делаю то, что мне велят. Это Бога им следовало бы бояться до жидкого стула. Кем бы ни был Бог, Он или Оно сотворило нас для развлечения. Это слишком очевидно. Точно так же, как Он создал доисторических акул, динозавров и скромный биомеханизм по имени крокодил. И венерины мухоловки, и пауков-каракуртов, и людей. Точно так же, как Он создал мир, где всякий организм выживает, изживая того, кто слабее. Где продолжение рода – это императив, пиявочная анестезия от агонии, смерти и болезней, что сопровождают тягучий процесс спаривания. Наш мир – липкий, ибо Бог обитает в темном и влажном месте. Наш мир ненасытен, ибо Бог всегда голоден.

Я точно знаю это, ибо я – Его Уста.

Исхождение Черного Ленивца

– …Всего восемнадцать. По штуке – на каждый грешок.

Ройс вздрогнул, едва не опрокинув пластиковый стаканчик с водкой и подтаявшим льдом. Он находился в бизнес-классе, возле окна. Стекло было гладким и темным. По мере набора скорости приподнятая шторка начинала тихонько вибрировать.

– Что-что вы сказали? – переспросил он.

– Не угодно ли вам что-нибудь выпить? Чай, сок? – Стюардесса наклонилась к соседу Ройса. Тот крепко спал, наплевав на свет над головой. Яркий луч падал на расслабленное лицо спящего: Тед К. из Кливленда, продавец мониторов. Представляете, Тед впервые летит в Юго-Восточную Азию! Он вообще из Штатов не выезжал, а ему уже пятьдесят семь. Как вам такая школа жизни? Два часа подряд Тэд упоенно рассказывал о головокружительных перспективах азиатского рынка, ни разу не поинтересовавшись, зачем Ройс направляется в Гонконг, а затем его одолел алкоголь. Ройса этот исход устраивал. Он все равно солгал бы про бизнес или маркетинг. Признаться случайному попутчику, что ты – промышленный шпион… все равно что открыть ящик Пандоры с бесконечными вопросами. Например: «Как тебя туда занесло?» – «Да никак, следил в универе за одним парнем – к нему моя девушка на сторону бегала – и вдруг понял, что шпионить за людьми – это мое…»

Миниатюрная стюардесса обладала кукольной внешностью. На ее бледном лице ярко выделялась алая помада. Ее рука легко прошлась по костяшкам пальцев Ройса. Ярко-алый маникюр и аккуратная прическа идеально дополняли стандартную для стюардесс униформу – юбку и жакет. Казалось, этих девушек тщательно отбирали – как массовку в историческую кинопостановку.

– Да, пожалуйста, – произнес он, с трудом ворочая языком, скорее от дремоты и тумана в голове, чем от выпитого. Долгий перелет, плюс принятая перед взлетом «Драмина» для адаптации к разнице во времени и к турбулентности, плюс алкоголь. Он плохо соображал, и в этом не было ничего удивительного.

– Что желаете, сэр?

– Водки, пожалуйста.

Она забрала стакан, а он улыбнулся ей.

– Спасибо, мисс.

Стюардесса достала миниатюрную бутылочку, наполнила ему стаканчик, отправилась дальше. Он повернулся и какое-то время наблюдал, как она двигается между рядами, катя тележку с напитками. Салонное освещение было приглушенным, как в детском саду в тихий час. Кое-где тускло горели лампы-прищепки для чтения. Вдоль прохода источали зловещее сияние полосы аварийного освещения.

Ройс допил, извлек из сумки документы и уставился в них, совершенно не вникая в содержание. Для чтения ему нужно было найти свои очки, к тому же, написанное его не устраивало: слишком много «мусорных» слов, никак не выбрать главное, суть. Вдобавок голова была тяжелой, а содержание отчета он и так знал наизусть. Его отличала исключительная кропотливость. На его надгробии, как полагал он, напишут: «Он был педантом». Ройс отстегнул свой ремень безопасности и аккуратно протиснулся мимо соседа – тот если и умолкал, то лишь ненадолго, а потом снова трубно всхрапывал.

Туалет в передней части салона был занят, две женщины ожидали своей очереди. Та, что постарше, взглянула на него с раздражением и недоверием. Я наверняка выгляжу дерьмово. И пахну так же. Решив попытать удачи в хвосте самолета, он отправился в обратном направлении, с усмешкой размышляя о том, как люди порой теряют самообладание, будучи высоко над землей. Рейс долгий, как ни крути. Почти все пассажиры спали, а те, кто бодрствовал, уткнулись кто в ноутбук, кто в книгу, ни на секунду не желая отлипать от своих экранчиков и страничек. В основном это были американцы – с их стремлением тратить время с максимальной пользой, пусть даже и иллюзорной.

Его друзья клялись не контактировать с офисом и, Боже упаси, не работать в отпуске, но неизменно звонили, погружались в работу и, неведомо зачем, отправляли электронные письма. Командировки превращались в состязания на выживание. Победителем считался тот, кто успевал выполнить больше задач за меньший срок, а призом становилось право похвастать своими достижениями на коктейльной вечеринке или барбекю, где соперники сравнивали свои успехи, а лидеры подсчитывали отрыв по очкам от поверженных. Рафтинг по горной реке, снорклинг, дегустация вин, пятнадцатимильный поход по заповеднику, школа танго, посещение оперы в десять вечера – и все это в день прилета. А чем занималась ты, Милдред? Этот обсессивно-компульсивный синдром был чем-то вроде странной сугубо американской болезни.

Туалет в хвосте оказался свободен, и Ройс заперся в нем. После того как он справил нужду, светильник над зеркалом затрещал и погас. В тесной кабинке воцарилась кромешная тьма. Застыв, Ройс на мгновение замешкался. Затем сделал шаг назад, ощупывая дверную ручку. Ее на месте не обнаружилось. Лампа вновь загорелась, возвращая освещение. Затем свет начал быстро мерцать, то включаясь, то резко выключаясь, из-за чего световое пятно раскачивалось в окружающей темноте подобно маятнику. От тошнотворного мерцания и качания у Ройса свело живот. Между этими лихорадочными вспышками света и тьмы в бездонном зеркале что-то мелькнуло. Он заметил движение, никак не связанное с его расплывчатым отражением – мгновенный всплеск алебастровой белизны, как будто брюхо крупной рыбы мелькнуло и исчезло в чернильной бездне ночи.

Все это – мерцание и видение – продлилось не более десяти секунд. Но эти секунды растянулись в нечто вроде упругой вечности, вместившей в