Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон Страница 13

Но…

Весной я прогуливаюсь с другими сородичами по окукливанию, сплошь терзаемый необъяснимой полнотой.

Летом я вижу, как меняется моя тень, и тогда я учусь цвести и впитывать приятный нектар из всего, что вижу. Пригвоздите меня к кресту, сожгите в огне. Из пепла восстанет легенда. Придумывайте истории, чтобы пугать детей, приносите в жертву нежных юных дев, чтобы удовлетворить мои порочные желания. Поносите меня в своих храмах, взывайте к Всемогущему Богу, чтобы он низверг меня. Тщетно, тщетно. Как бы Он мог увидеть вас, если бы не я? Как бы Он мог услышать ваши стенания, распробовать, что у вас за горести? Или попробовать вас самих на вкус?

Осенью, словно медленный, тяжелый прилив, вновь накатывает цель, и я вспоминаю, что знаменуют времена года. Убывание силы, истощающийся запас мощи. Как дурной цветок, что пышно распускается в тропическом зное, я увядаю пред наступлением морозов, и чернею, и умираю; но все же семена мои погребены в грязи на дне океана, и они переждут жестокую зиму.

Я знаю, кто я. Я понимаю свое предназначение.

Я покинул ферму и исчез. Еще одно имя вошло в зловещий список, циркулирующий по правоохранительным органам семнадцати штатов. Я сам себя заставил исчезнуть где-то на берегу Берингова моря – весьма простой подвиг для любого, кто захочет попробовать. Одинокий старик в самолете; никому не было до меня дела. Всем всегда плевать.

На пустынном пляже раскинулся старый туземный город-призрак – хижины в стиле «квонсет» [4] с выбитыми или заколоченными окнами. Снежинки залетают в открытые двери, когда дует холодный ветер, и со стонами проносятся сквозь заброшенные башни управления воздушным движением, окрашенные в темно-серые и ржавые тона. Федеральные власти переселили всех жителей поселка в новые дома в тринадцати милях от берега.

Я никого не вижу, когда выхожу из лачуги, которую присвоил, и взбираюсь на утесы, чтобы взглянуть на море. Оно волнуется, его темная чешуйчатая шкура испещрена плитами намерзающего льда; сегодня – лишь отдельные островки, а уже через пару-тройку недель – сплошной панцирь до горизонта. Отсюда и в вечность. Я смотрю на звезды, когда сумерки сползают с неба – не ведающая боли пелена, пронзенная булавками и прожженная искрами. Неласковые звезды. В конце концов я возвращаюсь в лачугу. Это занимает очень много времени – я очень, очень стар. Моя шаркающая походка и хриплое дыхание – не часть спектакля. Лачуга ждет. Я зажигаю керосиновую лампу и жмусь к газовой горелке, чтобы эти допотопные кости оттаяли. Я не очень голоден в эту позднюю осень цикла, и никому не приходит в голову забрести сюда, так что я обхожусь без пищи еще один день.

Радио тоже старое. Скрипучий голос из какой-то станции в Номе читает национальные новости – я уделяю этому много внимания, когда мой час близок, выискивая знак, символ грядущих испытаний. ООН закидывает бомбами какую-то бедную страну, чтобы склонить ее на свою сторону; военных преступников из Боснии вдруг задержали в Перу. Спутник на марсианской орбите замолчал, но НАСА спешит заверить инвесторов, что это «в порядке вещей»; в Эфиопии голод косит людей тысячами, взрыв стал причиной падения самолета в Атлантику, профсоюзы грозят разрушительной забастовкой, причудливый компьютерный вирус парализует две крупные корпорации и так далее и тому подобное. Новости никогда не бывают хорошими, и я не уверен, что хотел бы что-то слышать.

Я закрываю слезящиеся глаза и вижу расшитый блестками и мишурой зонд, уходящий прочь, прочь за холодную глыбу Плутона. Камень, брошенный в бездонный пруд, тянущийся хвост пузырей. Я вижу каббалистов, согнувшихся над шифрами, католиков на коленях перед распятием, биологов со скальпелями и микроскопами, астрономов, нацеливших свои могучие линзы в небо, атеистов и философов, указующих перстами на самих себя. Военные поглаживают прохладную тушу новейшего убийственного орудия и чувствуют себя чуточку ближе к миру. Я вижу людей, ласкающих кристаллы, провода и кремний машин, говорящих им, во что верить; вижу физиков, придумывающих законы, чтобы объяснить неподвластное им – в попытке срубить хаос на корню; вижу домохозяек, спешащих забрать с футбольной тренировки сыновей; вижу ребенка на крыльце, глядящего вверх, на тот же клочок неба, что мерцает в моем окне. Он гадает, что там, наверху; гадает, нет ли монстра под его кроватью. Монстров там нет – но они таятся в школе, в церкви, в складчатой склизкой извилине мозга его дяди. Все ищут ответы на свои вопросы. Но лучше бы им не находить их, уж поверьте мне. К несчастью, ответы найдут их сами. Жизнь – она как один из тех неприятных фильмов о природе: лучше быть оператором, чем объектом съемки.

Ах, моя кожа предупреждает меня, что почти настало время. Мне снилось что-то, но я не помню содержания. Радио умолкло; только слабый гул доносился из древнего динамика. Керосиновый фитиль сгорел дотла. Вспышка от изумрудного флакона привлекла мой взгляд; он полон одеколона. Я редко балуюсь средствами по уходу за собой; цвет привлек меня, и я принес его сюда. Я – тот, кто состоит из привычек. Когда все мои эволюционные причуды угасают, привычка остается стойкой.

На зимнем пляже снаружи темно. Рассвет еще не скоро и, может, не наступит вовсе. Замерзшая галька хрустит под каблуками, когда я ковыляю к полотну обсидиановой воды, оставляя странные, нечеткие следы на окоченевшем берегу. Чувствую, совсем скоро что-то произойдет. Но мое ли это чувство? Не исходит ли оно от Него, от Иного? Я раздеваюсь на ходу – и оказываюсь на кромке моря, голый и сморщенный. Светила на небе ликуют. Они содрогаются – рябь колышет небеса, звезды бешено пляшут в пульсирующем кильватере. Сияние – такое, что лучше не видеть, – начинает сочиться из расширяющейся трещины. Вот и оно, великое и ужасное событие, о котором стоило бы предупредить потомков – хоть бы и письменами на пещерной стене… Бог отверзает Око, дабы узреть мир и все его мелкие дела.

Я видел это прежде. Пусть другие дивятся на моем месте, если осмелятся. Мое дело сделано, теперь – сон. Когда я поднимусь из сокрытых глубин, что я узрю? Что будет моей глиной, и как мне будет дано лепить ее? Я скольжу в