Это сплаттерпанк, мать его! - Джон Скипп Страница 11

- Это Ричард Хейл, – зачитывает она вслух, а затем перечисляет повреждения.

Список длинный и довольно подробный. Она также рассказывает о мерах, принятых в экстренном порядке, о его текущем критическом состоянии и о системе жизнеобеспечения Ричарда Хейла. На это уходит около двух минут. Медсестра смотрит, как они уходят. Она стоит у изножья кровати Рика и следит за тем, как жидкость поступает в его организм через капельницы. По крайней мере, так кажется. На самом деле она смотрит на сломленного человека и ждет, когда стихнут шаги. Затем она медленно подходит к краю кровати и осторожно присаживается рядом с ним. В ее глазах читается что-то похожее на любовь. Она прикладывает руки к его забинтованной голове и прислушивается... как и всегда. То, что она слышит, ее не удивляет.

- Спи, – шепчет она. – Спи...

ДУХ ХЭЛЛОУИНА

(1982)

Внизу, в квартире Боба Уоллаха, раздавались крики. Он не мог сказать, сколько человек было с Бобом. Он даже не мог сказать, сколько из этих криков принадлежало людям. Да и не хотел знать.

- Черт возьми, я пытался его предупредить, – прошипел Верцель.

Но это не помогло. Доски пола под его ногами загрохотали и заходили ходуном. Книги и безделушки грозили упасть со своих мест. Что-то с треском разбилось о стену внизу: мебель, кость – он не мог сказать наверняка. Окно разлетелось на осколки. Стереосистема заглохла на середине песни. Крики становились все громче и безумнее. Верцель с трудом сглотнул и побелевшими от напряжения пальцами вцепился в рукоятку своего револьвера 45-го калибра. Раздался пронзительный визг, явно не человеческий. Крики стали еще громче, если такое вообще было возможно.

В центре белого потолка горела единственная лампочка. Джейк Верцель сидел прямо под ней на шатком деревянном стуле, повернувшись спиной к единственной безликой стене в своей съемной квартире-студии на третьем этаже. Справа от него были окна, выходившие на Тридцать седьмую улицу. Слева – двери в гардеробную, ванную, коридор и лестницу. Перед ним располагались мини-кухня, неработающий камин и кровать. Все входы в комнату – окна, двери, камин – были заколочены и забаррикадированы. Он надеялся, что этого будет достаточно. Стены и пол перестали трястись. Крики, которые становились все громче, начали распадаться на отдельные звуки.

Он мог различить около полудюжины голосов, каждый из которых приближался к своему финалу: вот женский голос, взлетающий до ультразвука, как будто кто-то или что-то медленно поворачивает ручку настройки; вот мужской голос, исполняющий диссонирующий джаз, который заканчивается прерывистым, влажным бульканьем; вот голос, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине, выкрикивающий череду слогов, которые явно заканчивались словом "нет". Верцель был уверен, что это именно то самое, потому что оно висело в воздухе добрых десять секунд, пока что-то не издало звук, похожий на шуршание бумаги, и не оборвало его.

Но это было еще не все. Это было что-то большее.

"Должно быть, Уоллах устроил какую-то вечеринку", – с горечью подумал Верцель. Может, он думал, что в компании безопаснее. Два голоса визгливо и надрывно завывали в мучительной гармонии.

"Глупый чертов мальчишка. Я пытался его предупредить..."

Крики резко стихли. И раздались звуки трапезы. Верцель зажал уши руками, словно пытаясь отгородиться от этого кошмара. В его голове бушевал кроваво-красный океан. Стало легче, но не намного. Ему хотелось что-нибудь напевать, создать монотонный гул, который усилился бы в замкнутом пространстве его черепа и заглушил бы треск, шлепки и чавканье внизу. Но он не осмеливался. Даже его дыхание было тихим, чтобы не привлечь их внимание. Так продолжалось пять минут, которые показались ему вечностью. Джейк Верцель был коренастым, приземистым мужчиной под сорок: бочкообразная грудная клетка, живот, массивные руки по бокам. Двадцать лет работы в доках не проходят бесследно. Черты его лица были резкими и непривлекательными, волосы отступили к затылку, обнажив лысину, которая блестела в свете голой лампочки под потолком. Он выглядел как человек, познавший много тягот и мало счастья. Он выглядел в точности так, каким и был на самом деле. Он молил Бога о том, чтобы не быть таким ужасно одиноким. Он вспомнил собак. На мгновение ему захотелось, чтобы они были живы, виляли хвостами, лизали его щеки или бездумно терлись о его колени. Три недели назад он забрал их из приюта для животных, предвидя наплыв посетителей в праздничные дни: пару больших, глупых, неуклюжих дворняг, которых он назвал Хэйстэксом и Калхуном. Верцель изо всех сил старался не привязываться к ним, зная, какая судьба их ждет. Но три недели – это долгий срок: более чем достаточно, чтобы привязаться к ним и их бездумной преданности.

Этого времени было более чем достаточно, чтобы он успел по ним соскучиться. В 22:45, когда ждать уже не было сил, Верцель скормил последний ужин Хэйстэксу и Калхуну. В собачьей еде "Пурина" было столько снотворного, что хватило бы, чтобы вырубить целую армию: он хотел быть уверен, что они не почувствуют боли. Через пятнадцать минут они были без сознания.

Вертцель вытащил их в коридор, выпотрошил, нарисовал на двери огромный крест их кровью и оставил их лежать на ковре: лапы вверх, языки вывалились. Потом он вернулся в квартиру, запер дверь на замок, засов и прибил гвоздями, заколотил ее тяжелыми досками, которые взял с погрузочной платформы, и устроился на стуле посреди комнаты.

Ждать. И надеяться.

Было уже двадцать минут первого. Час колдовства пробил.

И они пришли.

- О боже, – простонал он и вздрогнул от того, как громко прозвучали эти слова в его ушах.

Он отнял руки от головы и понял, что внизу почти совсем тихо. Слышался лишь слабый, едва различимый звук, похожий на шипение труб. Почему-то он не верил, что это оно.

"Почему я? – подумал он. – Почему именно здесь? Почему сейчас?"

В прошлом году самое страшное происходило в Челси и Виллидже. За год до этого... в первый год... разрушениям подверглась большая часть Верхнего Ист-Сайда. Если и была какая-то закономерность, Верцель ее не видел, но надеялся, что весь ужас снова сосредоточится в северной части города, и у него будет достаточно времени, чтобы накопить денег и, может быть, убраться из Нью-Йорка до наступления осени. Как будто где-то еще можно было найти безопасное место. Больше всего ему хотелось, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы снова зазвучали детские голоса, звонкие от смеха и хриплые от криков. Чтобы снова появились дурацкие пластиковые маски, прорези для глаз в