Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша Страница 2

— Ну-ну, — хмыкнула мысль. — Тоже мне! Это ведь не он, а его мысли!

— Нет, дорогая, это его душа.

Мысль положила острые локотки на стол и вздохнула. Если все обдумать, то человек-то весьма и весьма сомнительный. А если не обдумывать, то теплые серые волны с серебристыми искрами, и хоть на Колыму за ним готова.

— Ян Веселуха. — повторяла она. — Ян Веселуха. Разве это русское имя — Ян?

— Ты, кажется, придираешься. — хохотнул Мировой Ум

— Ладно, а чем конкретно он занимается в физике? — спросила мысль.

— Временем, — ответил Мировой Ум и отключился.

Но ведь время — не стихия, не субстанция. В нем, как в доме, живут люди. Время не накормишь музыкой, даже такой благородной и уверенной. Время не зальешь светом призрачным. Нужно решить трижды триста задач и построить железный замок на бетонном острове. Об этом думал Веселуха, глядя своими серыми глазами на ночь, этого он желал всем сердцем, и грозная лилась музыка с его струн, как будто свежим и дымным ветром в грозу веяло. Вечер делался гуще и пьянее, и даже пираты на картинках опьянели — валялись под столами и прижимались к пушкам да мачтам. Снаружи был заманчивый и медовый сентябрьский вечер.

А мысль слушала его, и пила пиво, и закусывала мало.

Наконец, ночь вступила в свои права, народ разошелся. Свечи все потухли у картинок, и пираты стали в темноте творить свои пиратские непотребства (блевать на палубу, склонять головы на продажные груди).

Мысль поняла, что через секунду будет поздно. Она поднялась с дубовой лавки, оплатила счет, кинулась за Веселухой вслед и влетела ему в правое ухо.

Так по пьянке связала она свою судьбу с этим человеком, о чем не раз потом жалела.

— Ага, — сказал Веселуха в восторге, остановившись и глядя вверх, — зуб даю на холодец, что мне пришла в голову замечательная мысль. Теперь бы ее не просрать.

А мысль-то была, на взгляд неискушенного человека, довольно прозаична, и ничего в ней не было, казалось бы, сверхъестественного. Это была идея прибора для определения редких и рассеянных элементов в любом составе — твердом, жидком или газообразном, по излучению, которое исходит от этих элементов. Словом, не более чем новый тип рентгеновского флуоресцентного аппарата, простого и бесхитростного, с присущими ему рентгеновской трубкой, кристаллической дифракционной решеткой, отбирающей определенные виды излучения, и детектором, регистрирующим импульсы, исходящие от объекта излучения. Все это, плюс сам объект излучения, будь то вода, фальшивая банкнота или речной песок, должно было иметь взаимное расположение. Вот и все; мысль была, конечно, хорошая, она даже вполне тянула на изобретение. Но приди она в голову не Веселухе, а кому-нибудь другому, нечего было бы про нее говорить.

— Записывать! — скомандовал громким шепотом Михаил Николаевич Рябинин, лучший друг Веселухи. — Записывать, тять-перетять, ыть твою ллять! Где бумажка! Карандашик! Писать давай!

— Зачем писать, — хрипло отозвался Веселуха. Они шептались, чтобы не разбудить многочисленных детей Рябинина, а также жену и тещу, спавших тут же. — Давай сначала дернем по маленькой.

— Нет, давай писать! — голос Рябинина сорвался на суворовского петуха. — Пор-рядок должен быть, сять-пересять!

— Писать не будем, — пререкался Веселуха, — в Англии конституция неписаная, и вообще, все хорошее — неописуемо, а мысль изреченная есть ложь. Вот ты напишешь, и главное мы потеряем.

— Что же надо сделать, чтобы его не потерять? — ядовитым шепотом осведомился Рябинин.

— Закрепителя дернуть! — просипел Веселуха.

Рябинин выпустил изо рта клуб дыма и потушил окурок о купидона, голубевшею во мраке на столе. Он жил в большой комнате на шестом этаже в старом доме, а кресло, в котором теперь сидел Веселуха, было еще старее, чем дом, — в том кресле сидел еще предок Рябинина, угодивший при Бироне на плаху «за справедливый нрав» (за интриги и заговоры).

— Ты оффуел, — зловеще прошипел Рябинин, шаря по столу обеими руками в поисках карандаша и бумажки. — Тебя Родина не простит!

— Мастерство не пропьешь, — возразил Веселуха.

Наконец искомый карандашик был обретен; Рябинин стиснул его и принялся при неверном свете фонаря, на подоконнике, заносить концепцию Веселухи на бумажку. Так прошло десять минут; потом Рябинин вгляделся в написанное и чертыхнулся.

— Ну че, не нравится? — ехидно прошелестел Веселуха из недр кресла. — Я предупреждал, что так будет. Давай, неси закрепитель.

Рябинин ничего не ответил; он молча встал; пятеро детей, теща и жена посапывали в разных концах комнаты.

Поутру Рябинин долго будил заспанных детей и обливался с ними холодной водой. Он воспитывал их по-суворовски: учил, где какой музей и памятник, а за промахи бил липовой ложкой по лбу. Потом он тяжело вздохнул

В кабинете стлался слоями синий дым; Ян Владиславович сидел в кресле, утомленный, и пил темное пиво. Рябинин опять смущенно вздохнул и сел рядом.

— Ну, это, в общем, — сказал он. — Мне как бы на работу надо. Ты заходи, если что...

Веселуха поднял брови.

— На какую работу? Ты же теперь со мной работаешь.

— Так это же мы так, — удивился Рябинин. — Чисто теоретически.

Вчерашнее вспомнилось ему, как смутный сон: чем-то они вчера тут баловались, пили, плясали по кабинету. Какую-то красивую задачку решали.

— Ну, нет, — сказал Веселуха спокойно. — Понимаешь, я чувствую, что... — Веселуха щелкнул пальцами — Ну не могу я бросить такую красивую идею. Физически не могу. Жалко. Идея-то перспективная, я чувствую. — Веселуха залпом допил пиво и убрал бутылку, — понимаешь, я чую в ней что-то важное, с большими последствиями для... в общем, давай попробуем? А там посмотрим...

— Нет, ты точно оффуел, — сказал Рябинин жалостливо. — Мало тебе было одного раза? До сих пор долги платишь.

— Да ну! — махнул рукой Веселуха. — Тот раз не считается. Это же просто цех на заводе был. Завод гигнулся, а этот цех я вытащил. А тут, — Веселуха хлопнул руками по ручкам кресла, — ничего! Ровное поле!

— Вот именно, что поле, — пробурчал Рябинин. — Что тебя так восхищает? Нет уж, — твердо заключил он, — у