Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов Страница 8

Чашка в её руке стояла ровно. Слишком ровно. Так держат, когда не хотят, чтоб дрожала.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Рыба на берегу, ёлки-палки.

В голове было пусто, как в гараже Палыча перед заселением. Ни одной нормальной фразы. Сказать «да, рассказывал» — она не поверит. Уж слишком точное попадание. Сказать правду — сесть напротив, выдохнуть и начать с «бабуль, ты только не пугайся».

А Сара Монтьель на экране продолжала петь про фиалки.

Глава 4

Калитка хлопнула так, что Маркиз с подоконника подскочил и испуганно покосился в сторону двери. Я ещё не придумал, что отвечать на бабушкин вопрос, а в сени уже ворвалось розовое. Как бы это не звучало, в этот раз, вынужден признать, меня спасла Людмила.

— Геночка-а-а! Привет!

Люда влетела на кухню в облаке своих приторных духов, в розовом пуховике нараспашку, с банкой варенья наперевес. Малиновое, ну а какое же ещё. Точно такое же, как описывал Серёженька.

— Баб Зин! С днём рождения тебя, дорогая моя! — она поставила банку на стол прямо рядом с тортом, наклонилась и чмокнула бабушку куда-то в район платка. — Здоровья тебе сто лет, и чтоб Гена твой тебя радовал, и…

Бабушка моргнула. Раз, другой. Та тонкая паутинка, что меня загоняла в угол ещё минуту назад, схлопнулась. Сверху лёг привычный фон — с лёгкой досадой, без злости. «Ну вот, началась песня». Я мысленно поставил Людмиле памятник. Прям тут, между самоваром и её банкой.

— Спасибо, Людочка, спасибо. Садись, чаю налью.

— Ой, баб Зин, я на минуточку, я ж знаю, у вас тут праздник семейный… — Люда плюхнулась на табурет так, будто эта «минуточка» часа на два, не меньше. Стрельнула в меня глазами. — Геночка, а ты загорел, что ли?

— Февраль, Люд. Где загорать-то.

— Ну подтянулся, я ж вижу. Стройный стал. — Торт то какой привез, как на свадьбу. — Она оттяпала себе большой кусок торта, не мелочась. — Геночка, а ты ж там один в Серпухове-то своём. Ну как так, а? Такой мужчина.

Я отхлебнул чая. Маркиз снова запрыгнул на подоконник и смотрел оттуда на Люду так, будто она ему лично должна.

— Кстати, Люд. Как там «Матиз»?

Вилка с куском торта зависла на полпути ко рту.

В ауре у неё мигнуло. Не то чтобы стыд. Так, тень его. Пристроилась с краю и тут же отползла обратно — мол, ну а чё такого-то. На корне языка проступило чуть кисловатое. Без жжёной резины. Так, бытовая такая полуправда.

— Матиз? — переспросила она, будто впервые это слово услышала. — А-а, Матиз! Ну заве-ёлся, заве-ёлся. Серёженька же у тебя — ну такой мастер, я тебе скажу. Серьёзный, обстоятельный. Я ему блинов напекла, он три тарелки съел, представляешь?

— Три.

— Ну, может, две. — Люда положила в рот кусочек тортика. — Геночка, а вот я что хотела. Мне ж в Москву надо смотаться. На «Садовод», понимаешь? Семена там, плёнку для парничка, ну и так… по мелочи — вещи кое-какие прикупить, купальник — лето же скоро. А одной-то страшно, Ген, ты ж сам знаешь, какие там нынче… Украсть могут. Сумочку выхватят — и поминай как звали.

Бабушка сидела напротив и пристально смотрела в чашку. Уголок рта у неё подрагивал. Готов был поклясться — еле сдерживается.

— А Серёженька твой, — заходила Люда уже на третий круг, — мужчина видный. Я при нём бы не побоялась. Уж он-то меня в обиду не даст. Ну может, а, Геночка? Он же у тебя там простаивает иногда?

«Простаивает». Серёга у нас сейчас, между прочим, под «Маздой» лежит. Простаивает он, ага. Как Маркиз в перерывах между крысами.

— Спрошу его, Люд.

— Спросишь? — Она выпрямилась на табурете, как первоклашка. — Ой, Геночка, спасибо! Я ж не нахаляву, я и за бензин, и за время…

— Спрошу, спрошу.

— Ну всё, побежала! Баб Зин, торт у вас царский, ох и Гена у тебя!

Чмокнула бабушку, ткнулась мне куда-то в скулу губами — я и отстраниться не успел, — и розовое вынеслось обратно в сени. Калитка громыхнула. Маркиз на подоконнике выдохнул и принялся умываться.

Бабушка подняла на меня глаза.

— Серёженька, значит.

— Серёженька, бабуль.

— Это который, помощник твой новый?

— Он самый.

Она медленно покачала головой. Хихикнула в чашку.

— Ну Людка. Ну зараза.

— Бабуль. Не сдавайте меня ей. Но мне жалко Серёгу. Он хороший парень, спокойный. А как там на «садоводе» гулять с ней будет — жалко мне его, она ж от него не отцепится.

— Не сдам, не сдам. — Махнула рукой.

Ещё с полчаса я мучил бабушку Алисой. Она запоминала с той дотошностью, с какой раньше переписывала рецепты в общую тетрадку. «Алиса, погоду. Алиса, время. Алиса, кино». Один раз попросила «Алиса, расскажи про артрит» — и Алиса честно зачитала первые три предложения из медицинской статьи. Бабушка кивнула с серьёзным видом.

— Толковая девка.

— Бабуль, это программа.

— Программа, программа… А по делу же.

К Саре Монтьель и к Максимке она больше не возвращалась. Но я видел — крутится вопрос. Не на поверхности. Где-то глубже. Сидит, как Маркиз в засаде, и ждёт. Аура изредка проскакивала той самой паутинкой. Тонкой и прозрачной, почти не заметной. Почти.

На пороге я её обнял. Маленькая совсем, под подбородок мне.

— Бабуль, я скоро снова приеду.

— Угу. Ты Алисе скажи, чтоб напомнила.

— Алиса, напомни Гене приехать в гости.

«Хорошо, напомню».

Бабушка фыркнула в платок.

* * *

В Серпухов я въехал уже в темноте. Поставил «Кию» на привычное место, поднялся, сбросил куртку. Телефон ёкнул в кармане ровно тогда, когда я открывал холодильник.

«Как прошёл день рождения бабушки?»

Валерия. Я закрыл холодильник — так и не достав ничего. Сел к столу, повертел телефон в руках. Подумал, как это вообще пересказать — Люду в розовом, банку варенья, Сару Монтьель и тонкую паутинку в бабушкиной ауре.

Никак не пересказать.

«Отлично. Шаль понравилась, Алиса тоже. Кот поймал крысу. Торт был вкусный. Жизнь прекрасна».

Отправил.

Три смеющихся эмодзи прилетели почти сразу. Потом — «Кот? Крысу⁇ Подробности!!»

Я открыл журнал вызовов. Палец завис над «Валерия».

Нажал.

Ответила на первом же гудке.

— Ну ты и оперативный. Я только написала.

— Я тоже скучал.

В ответ был лишь смех. Добрый такой, искренний.

— Что?

— Ничего. Приятно. Рассказывай.

Я зажал телефон между ухом и плечом и полез в холодильник по второму заходу. На