Лекарь Фамильяров. Том 4 - Александр Лиманский Страница 6

Я представил добродушного Кирилла, жующего голые макароны перед компьютером, и усмехнулся. Парень хотел как лучше, а получит пустые спагетти на семь суток.

— Лесь, ты с ним помягче. Он из добрых побуждений, в конце концов.

— Побуждения у него знаешь где? — она сверкнула глазами. — Вот там и останутся. Вместе с макаронами.

Дверь кафе скрипнула. За стеклом на тротуаре уже маячили первые обеденные клиенты. Олеся скользнула взглядом по часам, близилось время открытия.

— Ладно, — она одёрнула фартук, заправила прядь за ухо и посмотрела на меня. Просто и прямо, без какой-либо игры. — Борщ будешь? Сегодня особенно удался. Марина с утра колдовала.

— Буду, — ответил я.

Я сел за столик у окна, за которым Саня неделю назад облил Комарову чаем. Столешницу с тех пор отмыли, но я всё равно заметил еле видный коричневатый ореол в углу. Память о великой диверсии.

Положил руки на стол. Посмотрел в окно.

За стеклом тянулась обычная питерская улица: мокрый асфальт, фонарь, облупившийся у основания. Прошла бабушка с пакетом. Где-то за углом лязгнул трамвай.

Обыкновенный апрельский полдень на окраине города. Ничего выдающегося и примечательного.

А в голове тишина. Причём оглушительная. Какой не бывало с момента регрессии. Профессорский мозг, привыкший в каждую свободную секунду перемалывать графики эфирных потоков и прикидывать месячный бюджет, замолчал. Ушёл на перерыв, впервые за два месяца новой жизни.

Весь аналитический аппарат, сейчас занимала одна-единственная мысль.

Она его сестра!

Мысль ходила по кругу. Разговор, когда Кирилл «по-мужски» потребовал извинений, и прищуренная хитрая искорка в его глазах. Теперь понятно, что он не защищал девушку, он защищал сестру, а я ему поверил и выстроил целую крепость из ложных умозаключений. Вечер с тортом «Прага», когда мы сидели на кухне, и Олеся смеялась. Пришёл Кирилл, и я, старый дурак, решил не лезть в чужие отношения. Утро, когда она стояла в коридоре в… неглиже можно сказать, а я отвёл глаза и ляпнул что-то невпопад, потому что «нельзя», потому что «она с Кириллом».

Всё это время запрет существовал только в моей голове. Единственным забором между мной и Олесей был Кирилл в роли мнимого бойфренда, и этот забор стоял на пустом месте.

Покровский, ты идиот. Клинический, с осложнениями.

Прошло, может, минут пять. Олеся сновала между столиками: кафе заполнялось. Появились посетители, зазвенели ложки и чашки.

Я смотрел в окно. Вместо улицы перед глазами стояло мокрое от слёз, лицо Олеси. «Я его сестра! Родная!»

В какой-то момент фокус вернулся. Глаза зацепились за стекло. В нем отражался молодой темноволосый парень двадцати одного года.

На лице у него сияла улыбка, от которой щёки лезли к ушам, а глаза превращались в узкие, счастливые щёлочки.

Я уставился на собственное отражение и понял, что улыбаюсь уже минуты три. Сижу в кафе, на виду у людей, и лыблюсь в окно, как дурачок.

Покровский. Соберись. Немедленно. Ты хирург высшей категории, лучший диагност петов. У тебя морщины на душе, гастрит в анамнезе и много лет профессиональной деформации. А ты сидишь и лыбишься, как первокурсник.

Я стиснул зубы. Напряг скулы. Попытался вернуть лицу выражение усталого профессионала, который видел всё и давно ничему не удивляется. Получилось со второй попытки, потому что молодая физиономия отчаянно сопротивлялась и рвалась обратно в улыбку.

Справился. Лицо приняло нейтральное выражение. Руки на столе лежали спокойно. Посторонний наблюдатель увидел бы обычного молодого парня, терпеливо ждущего обед.

Внутри всё ещё пело.

Заткнись, Покровский. Это ничего не меняет. Тебе шестьдесят один. Ей двадцать три. Ты регрессор. Она не знает, кто ты на самом деле. Каждый шаг к сближению, это обман. Ты обманываешь её самим фактом своего существования в этом теле.

Правильные, верные и взрослые слова. Я проговорил их внутренним голосом чётко, по слогам.

— Вот, — Олеся поставила передо мной глубокую тарелку. — Марина сегодня расщедрилась на говядину. С пампушками или с хлебом?

— С пампушками, — машинально ответил я.

Она кивнула, ушла, и вернулась через полминуты с блюдцем, на котором лежали три золотистые чесночные пампушки и веточка укропа. Поставила рядом в маленькой пиале сметану.

— Приятного, — сказала она без подтекста, но улыбнулась. Открыто, легко, и ушла к другим столикам.

Борщ дымился. Густой, тёмно-рубиновый, с плотной шапкой сметаны, которую я размешал ложкой. По краю тарелки расползалось масляное, золотистое кольцо с красными прожилками паприки.

Первая ложка обожгла язык. Вкус ударил мгновенно: кислинка томатной пасты, сладость разваренной свёклы, мясной навар. Молодой желудок, не знавший язвы и пятнадцатилетней овсяной диеты, принял борщ как родного и потребовал ещё.

В прошлой жизни, борщ был запрещён категорически, вместе с жареным, солёным и вообще всем, ради чего стоит садиться за стол.

А тут пампушка. Горячая, хрустящая. Я макнул её в борщ и откусил. Мир стал чуть ярче.

Я доел борщ до последней капли. Подобрал пампушкой остатки бульона с тарелки. Промокнул губы салфеткой.

Энергия наполняла тело от пяток до макушки. Она была чистая, спокойная, какой я не чувствовал с самого момента переноса. Ощущение, что мир стоит на месте, держится крепко, и в этом мире есть пекарня с Валентиной Степановной, клиника с Ксюшей и Феликсом, стационар с Пуховиком, и кафе «У Марины», где подают рубиновый борщ и улыбается девушка с серыми глазами.

Я положил деньги на стол. Встал.

Олеся стояла у стойки и пробивала чек для усатого мужчины в спецовке. Я поймал её взгляд через зал. Она подняла глаза от кассы, и наши глаза встретились на расстоянии. В её взгляде было что-то, чего раньше не было: спокойное, ровное тепло.

— Спасибо, Лесь, — сказал я. Негромко, но она услышала. — Борщ был великолепный. Правда.

Олеся улыбнулась. Коротко кивнула и вернулась к чеку.

Я развернулся и вышел из кафе. Колокольчик звякнул за спиной. Сырой холодный апрельский воздух ударил в лицо, пахнуло мокрым асфальтом.

До клиники несколько минут. Приём в два. Впереди работа, диагнозы, ядра, эфирные потоки и пациенты.

Покровский шёл по тротуару и смотрел прямо перед собой. Лицо спокойное. Спина прямая. Походка размеренная.

И только где-то глубоко, под рёбрами, в том месте, где в прошлой жизни билось огрубевшее сердце, покрытое рубцами от потерь и усталости. В этом месте тихо, упрямо, вопреки рассудку и логике, пульсировала