Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 56

размышлениях. — Прямой войны я сейчас не хочу и не могу себе позволить — совет старейшин в столице и без того косо смотрит на любого даймё, ввязывающегося в открытые распри в такое смутное время, а Сакакибара, к тому же, уже успел заручиться благосклонностью иезуитской миссии и получить от южных варваров новое оружие. Открытый удар по его границе сейчас означал бы для меня войну не только с соседом, но, быть может, и с теми силами, что стоят за его спиной. Но и оставить это как есть я не могу — если укрепления будут достроены, я потеряю всякую возможность когда-либо расширить свои владения в эту сторону, а времена, Идзуми, сейчас такие, что промедление означает потерю всего.

Идзуми Тададзанэ, выслушав эти слова, склонил голову ещё ниже, понимая, к какому выводу клонит его господин, и, не дожидаясь прямого вопроса, осторожно произнёс:

— Мой господин, если открытая война невозможна, остаётся путь, что не оставляет следов, ведущих прямо к вашему имени. Мне известны люди — не воины моего клана и не наёмники с рынка, а те, кто владеет иным ремеслом. В горах Кога, куда я в своё время водил торговые караваны, есть селение, чьи жители издавна нанимаются к даймё для дел, требующих не открытой доблести, а тишины и быстроты. Их называют синоби. Они умеют то, чего не умеет ни один обычный самурай, — проникать незамеченными в самые охраняемые лагеря, снимать часовых без единого звука, поджигать то, что должно сгореть, и исчезать прежде, чем поднимется тревога. Если вы поручите это дело им, мой господин, никто и никогда не свяжет пожар в ущелье Сакакибары с именем Такаги.

Ёсинага долго обдумывал это предложение, взвешивая в уме и выгоду, и риск подобного шага, но в конце концов кивнул — коротко, решительно, как кивают люди, давно привыкшие принимать тяжёлые решения без долгих колебаний.

— Хорошо, — сказал он. — Отправляйся в Кога сам, Идзуми, не доверяй это дело посредникам. Найди самых умелых из тех, кого там можно нанять, — не желторотых юнцов, ищущих лёгкой славы, а людей, проверенных в подобных делах не раз. Они должны владеть не только клинком, но и огнестрельным оружием — если понадобится пробиваться силой, а не одной лишь хитростью. И пусть возьмут с собой хороку-дама — глиняные шары с порохом, что взрываются, разбрасывая огонь и осколки, — такие пригодятся, чтобы сжечь дотла всё, что горит, и посеять панику среди тех, кто уцелеет после первого удара.

— Что именно им надлежит сделать, мой господин? — спросил Идзуми, доставая из складок одежды небольшую дощечку для записи распоряжений.

— Три задачи, — произнёс Ёсинага, загибая пальцы один за другим с той же холодной методичностью, с какой обычно распределял войска перед сражением. — Первое — убить самого чужеземца. Если укрепления строит его разум, то, лишившись его, Сакакибара лишится и всех дальнейших замыслов, а достроить начатое без него будет уже некому. Второе — уничтожить все чертежи и схемы, что он составил, все планы дальнейших работ. Я слышал, что этот чужак наносит свои расчёты на бумагу, — пусть эта бумага сгорит вместе со всем, что уже построено, чтобы Сакакибаре пришлось начинать заново, с чистого листа, теряя месяцы драгоценного времени. И третье — устранить всех, кто причастен к этому делу достаточно близко, чтобы суметь продолжить работу вместо погибшего чужака, — тех самураев, что были приставлены к строительству для военного надзора, тех старших мастеров, что уже успели перенять его знания. Пусть пожар в эту ночь не оставит после себя ничего, кроме пепла, обугленных брёвен и того страха, что заставит Сакакибару долго ещё сомневаться, не ждёт ли его новый удар из темноты.

Идзуми, записав всё это скупыми, торопливыми иероглифами, поднял голову и осторожно уточнил:

— А время, мой господин? Когда прикажете нанести удар?

— В самой глубокой части ночи, — не задумываясь ответил Ёсинага, — во вторую её половину, когда даже самые бдительные из стражи, измотанные долгими сменами и бессонным ночами, теряют остроту внимания, а сон валит с ног даже тех, кто клялся не смыкать глаз. Я слышал, что работы в ущелье не прекращаются ни днём, ни ночью, а значит, люди там уставшие сверх всякой меры, — а усталость лучше всякого предательства открывает ворота для внезапного удара. Пусть твои люди из Кога выберут именно этот час — время, когда бдительность, притуплённая изнеможением, спит крепче самого сторожа.

Идзуми Тададзанэ низко поклонился, коснувшись лбом циновки, убрал дощечку в складки одежды и, поднявшись, направился к выходу, унося с собой распоряжение, которому предстояло уже через несколько дней обернуться тихой, крадущейся смертью, спускающейся с гор к лагерю посреди южного ущелья — туда, где ни Дмитрий, ни его усталые помощники, ни даже сам Хаттори Кадзуо, объезжавший укрепления днём с чувством растущей гордости за проделанную работу, ещё не подозревали об этой тени, что уже начала подниматься на дальних, поросших лесом склонах западной границы, готовясь неслышно спуститься вниз, туда, где под покровом ночи, творилась новая глава в военном искусстве средневековой Японии.

Глава 16

Кровь на рассвете

Нанятые даймё Такаги Ёсинагой синоби из соседней провинции — люди школы Кога, чьё ремесло передавалось из поколения в поколение вместе с домашними алтарями и родовыми именами, — вышли к лагерю ещё затемно, когда луна уже клонилась к западным вершинам, а звёзды над ущельем начали блёкнуть, растворяясь в подступающей предутренней синеве. Их было пятнадцать — ровно столько, сколько Идзуми Тададзанэ счёл достаточным для трёх задач, поставленных господином: убить чужеземца, сжечь оборонительные сооружения и устранить всех, кто мог бы продолжить дело вместо него. Они спускались с западного склона поодиночке, соблюдая между собой расстояние в добрый десяток шагов, и то, как они двигались, меньше всего походило на человеческую поступь — скорее на текучее, почти жидкое перемещение теней, что скользят по земле вслед за облаками, закрывающими луну. Одеты они были в сикакэ-дзюбан — плотно облегающие тело куртки и штаны из тёмно-синей, почти чёрной хлопковой ткани, выкрашенной соком ясеневой коры и индиго до того тёмного, глубокого оттенка, что при свете дня она казалась вороньим крылом, а в темноте и вовсе сливалась с тенью кустарника. Поверх куртки — короткая безрукавка, стянутая на поясе широким кушаком, куда были заткнуты футляры с сюрикэнами, короткий нож-танто в потёртых деревянных ножнах и моток тонкой пеньковой верёвки, просмолённой для прочности, а за