Как я съел ваши фаерболы 4 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок Страница 5

Здесь запах стал гуще. Она пробиралась мимо черных кустов к главной оранжерее, и с каждым шагом персиковый аромат становился слаще, до головокружения, до слюнок.

Внутри оранжереи, посреди руин и битого стекла, в воздухе висела щель.

Тонкая, дрожащая, фиолетовая. Пространственный шов, как разрез на ткани мира. Из него-то и сочился запах тепла и лета, тонкой струйкой, как свет из-под двери.

Что-то внутри Софьи, что-то древнее и лисье, тихо ахнуло: «Заброшенная Обитель». Она не знала этого слова минуту назад. Теперь знала. Наследство старой Кицунэ подсказывало: за такими швами Хищники прячут свои чертоги.

Софья сделала шаг к щели.

И увидела плесень.

Края разлома заросли черной маслянистой дрянью. Плесень пульсировала, дышала и пила. Присосалась к шву, как пиявка, и тянула из него чистую ману, отравляя всё вокруг гнилью.

А потом плесень начала раздуваться.

Из разлома, с мерзким шуршанием и хлюпаньем, вывалился комок живой тьмы. Размером с крупную собаку, бесформенный, из живого дегтя и копошащихся ложноножек, облепленный гнилыми листьями. По всей его туше открылись глаза. Десятки мертвых, желтых, слепых глаз.

Тварь повернулась к Софье всеми глазами сразу и утробно хлюпнула.

Софья сглотнула.

— Здравствуйте, — сказала она вежливо. Медсестринская привычка: с буйными пациентами сначала разговариваем. — Извините, что беспокою. Я, кажется, тут теперь живу. То есть, буду жить. А вы не могли бы… э-э… освободить помещение?

Тварь склонила то, что у неё считалось головой.

— Я могу подождать снаружи, пока вы собираете вещи, — предложила Софья.

Тварь прыгнула прямо на неё…

Первый рефлекс сработал безотказно. Тот самый, старый, человеческий: зажмуриться, упасть на колени, закрыть голову руками и завизжать.

Софья успела зажмуриться.

А потом восемь с половиной хвостов за её спиной резко встали дыбом.

По ним, от корней до кончиков, пробежали синие искры, затрещали, как костер на морозе. И изнутри, прямо из-под сердца, поднялась горячая волна.

Не её волна и одновременно уже её, теперь навсегда её!

«Мой дом. Мой источник. ПОШЕЛ ВОН».

Из-под век ударили яркие лучи света, и Софья открыла глаза. Слез в них больше не было.

Черная туша летела прямо на неё. Тело качнулось в сторону само, неловко, нога поехала на скользкой плите, но хвосты! Хвосты распахнулись веером, поймали центр тяжести, провернули корпус, и туша теневой жабы с хлюпаньем врезалась в каменную кадку в полуметре от Софьи.

«Так вот вы для чего», — успела подумать она про хвосты.

Правая ладонь вспыхнула. Сама, без спроса. Яркое синее пламя охватило пальцы, и оно не жгло, но грело. Родное, как дыхание.

Тварь развернулась для нового прыжка.

И Софья, бывшая медсестра терапевтического отделения, с размаху, от всей своей замерзшей и обиженной души, влепила твари горящей ладонью по морде.

Зашипело так, будто утюг на мокрую тряпку опустили. Тварь взвыла, глухо, из глубины дегтярного нутра, и отшатнулась, тряся обожженными глазами.

— Извините! — крикнула Софья и тут же разозлилась на себя. Хищники не извиняются. Как бы сказал Ярослав?.. — То есть… не извиняю! Сам виноват!

Получилось не очень грозно. Она решила доработать реплики позже, вместе с походкой.

Тварь оправилась и пошла по кругу, растекаясь и собираясь, примеряясь. Желтые глаза моргали вразнобой. Софья почувствовала: сейчас прыгнет снова, и на этот раз хитрее, низом, метя в горло или в хвосты.

«Спрятаться», — пискнуло внутри что-то человеческое.

И пространство послушалось.

Воздух вокруг неё хрустнул и сломался, как тонкий лед. И вот уже перед тварью стояли три Софьи. Три одинаковые фигурки в желтых дождевиках, с горящими синими ладонями, совершенно неотличимые.

— Ой, — сказали все три хором и переглянулись.

Тварь замерла, судорожно моргая всеми глазами. Кажется, она тоже чуть не сказала «ой». Потом жаба выбрала и бросилась на правую.

Челюсти из дегтя сомкнулись на пустоте. Иллюзия лопнула снопом синих искр.

А настоящая Софья уже была у твари за спиной. Она не помнила, как там оказалась. Тело двигалось само, гибко и бесшумно, на инстинктах девяти сотен лет чужой охоты.

Пальцы правой руки удлинились. Ногти переплавились в короткие острые когти.

«Ядро, — подсказали воспоминания кицунэ холодно и ясно, как на лекции по анатомии. — Под скоплением глаз. Бей туда».

Софья вонзила горящую руку прямо между мертвых желтых глаз, по запястье, в холодную дегтярную мерзость. Нащупала внутри что-то твердое, пульсирующее, гнилое.

И сжала кулак.

Синее пламя рванулось по её руке внутрь твари. Паразит вздулся, засветился изнутри, как бумажный фонарь, истошно захлюпал…

И рассыпался. Просто осел на битые плиты горкой черной сажи, которую тут же начал размывать снег.

Софья стояла посреди мертвой оранжереи и тяжело дышала.

С её пальцев поднимался дымок. На предплечье алели две царапины, но боли не было. Вообще. Царапины на глазах затягивались, лениво, как будто нехотя.

— Я его убила, — сообщила она пустой оранжерее. Голос дрожал. — Я. Его. Убила. Сама.

Кажется, сейчас на нее должен нахлынуть ужас осознания? Она честно подождала секунды три.

Ужас не пришел. Вместо него пришло что-то горячее, распирающее грудь, от чего хотелось запрокинуть голову и завыть на невидимую луну. Софья подавила это желание усилием воли: выть в центре города было бы невежливо по отношению к спящим гражданам.

Она повернулась к фиолетовой щели.

Разлом, очищенный от гнили, дрожал в воздухе и как будто ждал. Софья подошла и аккуратно, как к пациенту, приложила к нему ладонь.

Щель вздрогнула. По её краям пробежала волна света. Так собака обнюхивает нового хозяина. Мгновение сомнения, и разлом плавно, с тихим шелестом, разошелся в стороны, открывая проход. Оттуда пахнуло теплом и летом.

Софья сделала шаг.

Ледяной дождь исчез. Просто выключился, вместе с ветром, ноябрем и всем Северогорском.

Под босыми ногами шелестела трава. Над головой шумели клены с багровыми кронами, и листья падали с них лениво, по одному, кружась в теплом золотистом воздухе. Где-то журчала вода. Пахло персиками, нагретой землей и покоем.

Целый мир. Маленький, размером с сад, но целый. Полностью в её лапках.

Старый неизвестный хозяин прятал эти чертоги многие годы. А теперь замочек на двери признал новую хозяйку.

Софья медленно стянула мокрый желтый дождевик. Он шлепнулся на траву неопрятной желтой медузой. Следом она отжала волосы, и лисьи уши, освобожденные от капюшона, расправились, развернулись, ловя тихие шорохи её собственного, личного измерения.

Хвосты распушились, высыхая на глазах, все восемь с половиной, и стали вдруг не тяжелой обузой, а мягким, теплым, серебристо-фиолетовым великолепием.

Софья опустилась на траву под ближайшим кленом и обняла коленки.

Где-то там, за фиолетовой щелью, остался холодный город. Волк, который назвал