Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 49

разлетелась весть, переданная старостами от дома к дому: даймё повелевает собрать всех мужчин, владеющих ремеслом плотника, столяра, бондаря, а также всех крепких работников, способных к тяжёлому труду, для важного дела на южной границе земель. Через три дня у входа в ущелье собралась пёстрая, разношёрстная толпа почти в сотню человек. Были среди них кобики— распиловщики досок, были сома—привычные к рубке леса в горах, был даже городской бондарь из уезда, тот самый, что делал Дмитрию купель-фурако, — теперь он привёл с собой троих подмастерьев и заявил через переводчика, что готов лично проследить за качеством создающихся укреплений. Дмитрий, стоя перед этим собранием, чувствовал себя странно и почти комично: ещё пару месяцев назад он был здесь чужаком, которого выловили из моря полуживым, а теперь ему предстояло руководить сотней людей, ни один из которых толком не понимал ни слова из того, что он говорил, если рядом не оказывалось Феррейры или пока он знаками и уже выученными словами не доносил свою мысль.

Работа закипела с рассвета следующего же дня. Лес рубили прямо на склонах, обрамляющих ущелье, — благо, деревьев здесь хватало, в основном крепкая, смолистая сосна да местами твёрдый, тяжёлый дуб, — и уже ошкуренные, заострённые с одного конца брёвна волокли вниз, к дну ущелья, где кобики распиливали лишнее, а плотники подгоняли каждое бревно к соседнему так плотно, как только позволяла грубая, неровная местная древесина. Землекопы, приведённые из ближайших рыбацких деревень, в местах, где почва была песчаной и податливой, копали ров под первой линией укреплений, вынося вырытую землю на носилках и ссыпая её тут же, за частоколом, в невысокий вал, ещё более затрудняющий подступ. Дмитрий с утра до вечера метался между тремя линиями будущей обороны, поправляя то угол наклона кольев, то глубину рва, то расстояние между опорными столбами частокола, — и с каждым днём чувствовал, как в нём просыпается что-то давно забытое, полузасохшее ещё в той, прежней жизни: азарт человека, который видит, как из хаоса брёвен, земли и человеческого труда рождается нечто цельное, задуманное его собственной головой. Именно в один из таких дней, стоя на дне ущелья и глядя, как вязальщики укрепляют плетёные щиты для второй линии обороны, Дмитрий вспомнил нечто, казалось бы, совершенно постороннее — документальный цикл про войну во Вьетнаме, который он когда-то, в прошлой, другой, невозможной уже жизни, смотрел поздними вечерами на мониторе компьютера. Тогда он мельком, почти рассеянно запомнил рассказы про партизан-вьетконговцев: про их растяжки с заострёнными кольями, спрятанными в замаскированных ямах, про хитроумные ловушки на тропах, про целые сети подземных туннелей, из которых бойцы могли внезапно появляться за спиной у ничего не подозревающего противника, наносить удар и снова растворяться в темноте под землёй, оставляя ошеломлённого, деморализованного врага гадать, откуда вообще пришла опасность. Мысль эта засела в голове настолько прочно, что в тот же вечер, вместо того чтобы, как обычно, падать на циновку без сил, он засиделся допоздна, чертя на рисовой бумаге ещё более дерзкие схемы. Через два дня, дождавшись очередного визита Феррейры, он попросил священника снова свести его с даймё — на этот раз не для отчёта о ходе уже начатых работ, а для разговора о принципиально новой идее. Встреча состоялась прямо на месте строительства, у входа в ущелье, куда Сигэнори прибыл лично, в сопровождении Хаттори Кадзуо и небольшой свиты, чтобы своими глазами увидеть, как продвигается дело. Дмитрий, поприветствовав даймё положенным поклоном, повёл его вдоль дна ущелья, показывая рукой на отдельные участки местности — узкий, поросший кустарником карман между двумя скальными выступами, пологий склон, по которому неизбежно должны были подниматься штурмующие после преодоления первой линии, тесный проход между валунами, где могла бы пройти разве что колонна по два человека в ряд.

— Скажи ему, — обратился Дмитрий к Феррейре, тщательно подбирая слова, — что кроме открытых укреплений, какие мы уже строим, есть ещё один способ обороны — скрытый, невидимый глазу врага до самого последнего момента. В моей стране мне доводилось слышать, — тут он, конечно, слегка покривил душой, чтобы не вдаваться в объяснения про телевизор, интернет и прочее, — о войнах, где защищающаяся сторона, уступая нападающим числом, вырывала под землёй сеть узких ходов и укрытий. Из этих ходов легковооружённые стрелки могли внезапно появляться в тылу у противника, наносить быстрый удар и снова скрываться под землёй прежде, чем враг успевал понять, откуда пришла опасность. А на открытых тропах и в местах, удобных для отдыха уставшего после боя войска, устраивались скрытые ловушки — ямы с кольями на дне, замаскированные под обычную тропу, растяжки, соединённые с копьями или острыми жердями, готовыми вылететь навстречу неосторожному шагу.

Феррейра, переводя, время от времени останавливался, переспрашивая у Дмитрия детали, чтобы точнее передать смысл на японском, — сам он о подобных методах ведения войны прежде не слышал ни разу, и в его голосе, пока он говорил с даймё, слышалось не меньшее изумление, чем в глазах самого Сигэнори, слушавшего этот рассказ с нарастающим, всё менее скрываемым интересом.

Дослушав до конца, потом ещё долго молчал, обходя указанные Дмитрием места, приседая иногда на корточки, чтобы разглядеть особенности рельефа поближе, а затем повернулся к стоявшему чуть поодаль Хаттори Кадзуо.

— Что скажешь, Кадзуо? — спросил он, и в голосе его звучало не столько желание услышать одобрение, сколько искреннее любопытство человека, столкнувшегося с чем-то принципиально новым для его понимания войны.

Кадзуо, обведя взглядом ущелье, склон, тесные проходы между валунами, ответил не сразу — было видно, что он взвешивает каждое слово с той же тщательностью, с какой прежде докладывал о самом Дмитрии.

— Необычно, мой господин, — сказал он наконец. — Ни один враг не ждёт удара из-под собственных ног. Воин, привыкший встречать опасность лицом к лицу, теряется, когда стрела или копьё бьют ему в спину из земли, которую он только что миновал. Если такие ловушки будут расставлены умело, скрытно, — они посеют не только гибель среди рядов противника, но и страх, а страх, мой господин, порой останавливает армию вернее, чем прямой удар клинка. Люди начинают бояться каждого своего шага, каждой кочки под ногами, и это замедляет их куда сильнее, чем самый крепкий частокол.

Сигэнори кивнул, и на его обычно сдержанном лице появилось выражение почти азартного удовлетворения — того самого, какое Дмитрий уже видел прежде, во время их первой встречи во дворе усадьбы, когда даймё взвешивал ценность неожиданно найденного мастера.

— Хорошо, — произнёс он,