Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 48

от одного края ущелья к другому, приседает, что-то бормочет себе под нос по-своему, по-непонятному, потом отсчитывает шаги, останавливается, вглядывается в очертания скал, снова чертит что-то прутиком на земле. Один раз, когда Дмитрий, увлёкшись расчётами, полез на невысокий выступ скалы, чтобы оценить угол обзора со стороны предполагаемой позиции лучников, старший из троих, тот, что с рассечённой бровью, не выдержал и, обернувшись к молодому оруженосцу, произнёс что-то короткое. Дмитрий не понял слов, но по интонации уловил смесь удивления и невольного уважения, — оруженосец, глядя на Дмитрия снизу вверх, закивал с той же смесью чувств на юном, ещё по-мальчишески открытом лице.

Работа эта требовала не только точных измерений, но и куда более тяжёлого, изматывающего труда — напряжения собственной памяти. По вечерам, вернувшись в свой новый дом, Дмитрий подолгу сидел у очага, глядя на пляшущие языки пламени, и мучительно, по крупицам вытягивал из глубин сознания всё, что когда-либо видел или читал о фортификации. Он вспоминал старые исторические фильмы — про осаду замков в Столетнюю войну, про русские остроги на восточных рубежах, обнесённые заострёнными брёвнами, про иллюстрации в школьных учебниках истории, где на развороте были нарисованы схематичные крепостные стены с зубцами, бойницами, надвратными башнями. Всплывали обрывки из документальных передач, какие он смотрел когда-то дома лениво, между делом, не придавая им особого значения, — про европейские бастионные системы, где стены строились так, чтобы ни один участок не оставался вне обстрела с соседних башен, про рвы и подъёмные мосты, про то, как в древности защитники лили со стен кипяток и смолу на головы штурмующих. Многое из этого было совершенно неприменимо здесь, в этом узком горном ущелье, где не было ни кирпича, ни камня в достаточном количестве, ни времени на возведение каменной кладки, — но общие принципы, сама логика обороны, казались Дмитрию универсальными, вне зависимости от эпохи и материала. «В конце концов, — думал он, глядя на огонь и растирая уставшие от непривычного письма пальцы, — это ведь просто дерево. Просто очень много дерева, сложенного так, чтобы задержать человека, который хочет пройти там, где ему не следует ходить. Разве это так уж отличается от того, как я строил заборы, только выше, толще и с расчётом на то, что кто-то попытается их сломать силой?»

Через пять дней таких поездок, измерений и вечерних мучений с бамбуковым пером у него на руках оказался, наконец, готовый план — свиток рисовой бумаги, испещрённый неровными, местами слишком нажатыми, местами едва различимыми линиями, с надписанными рядом японскими цифрами, которым его успел научить отец Феррейра, и с грубыми, но по-своему понятными пиктограммами, изображавшими частоколы, рвы и башни так, как их мог бы нарисовать человек, никогда прежде не занимавшийся составлением военных чертежей, а привыкший рисовать простые, функциональные эскизы мебели. Защитные сооружения обозначались квадратом с крышей-домиком, частокол — рядом косых, плотно поставленных чёрточек, ров — двумя параллельными волнистыми линиями, а сторожевая вышка — квадратом на четырёх тонких ножках, отдалённо похожим на детский рисунок избушки на курьих ногах. Пропорции местами хромали, масштаб не везде был выдержан одинаково, но сам план, если приглядеться, читался вполне ясно: узкое горло ущелья перекрывалось не одной, а тремя последовательными линиями обороны, расположенными одна за другой, каждая следующая — чуть выше по склону, чем предыдущая, так что если враг сумеет-таки преодолеть первую преграду, ему придётся, не успев перевести дух, сразу же карабкаться под обстрелом ко второй. Феррейра, увидев этот чертёж, долго вертел его в руках, поднося то ближе к свету масляной лампы, то отдаляя, и на лице его читалось нечто среднее между восхищением и лёгким недоумением человека, привыкшего к аккуратным, вычерченным по линейке европейским планам крепостей, а теперь видящего перед собой нечто гораздо более грубое, но при этом на удивление продуманное.

— Ты рисуешь хуже последнего деревенского школяра, Дзимитори, — сказал он наконец с добродушной усмешкой, — но, клянусь всеми святыми, в этом есть какой-то смысл, который я, признаться, не сразу разглядел. Пойдём, отнесём это Сигэнори-сама. Пусть решает сам.

Даймё принял их в той же комнате, где несколько дней назад встречал рассвет вместе с Дмитрием, только на этот раз он сидел не у открытой веранды, а за низким лакированным столом, на котором были разложены собственные его записи и донесения из столицы. Хаттори Кадзуо стоял чуть позади господина, как всегда безмолвный и настороженный. Феррейра развернул свиток на столе, придавив края небольшими каменными грузиками, и принялся переводить объяснения Дмитрия, водившего пальцем по нарисованным линиям.

— Здесь, у самого узкого места ущелья, — говорил Дмитрий, а священник тут же переводил его слова на японский, — первая преграда: двойной частокол из заострённых брёвен, вкопанных под небольшим углом навстречу нападающим, чтобы лестницы и штурмовые лестницы соскальзывали с них, не находя опоры. Перед частоколом — ров, не слишком глубокий, но достаточный, чтобы замедлить пеших и остановить лошадей. Дно рва я предлагаю утыкать заострёнными кольями, спрятанными под тонким слоем веток и земли, — так, чтобы враг, пытающийся спрыгнуть или перепрыгнуть, напоролся на них прежде, чем поймёт, что перед ним не просто яма.

Он ткнул пальцем чуть выше по плану.

— Вторая линия — здесь, ближе к перевалу, на более узком участке. Здесь я предлагаю не просто частокол, а приподнятую платформу для лучников, скрытую за плетёными щитами, — так, чтобы стрелки могли бить сверху вниз, оставаясь при этом защищёнными от ответных стрел. А между первой и второй линией — вот здесь, на этом узком, зажатом между скалами отрезке пути, — я хочу оставить открытое пространство, простреливаемое с обеих сторон. Если враг проломит первую преграду, он окажется на этом пятачке, как в ловушке, под перекрёстным обстрелом с двух возвышений разом.

Сигэнори слушал внимательно, время от времени задавая короткие вопросы, которые Феррейра тут же переводил, — сколько понадобится дерева, сколько людей, сколько времени, — и Дмитрий, отвечая как мог, старался не преувеличивать своей уверенности, но и не преуменьшать возможностей задуманного.

— Мне понадобится много рабочих рук, — сказал он под конец, — не одних лишь плотников, но и обычных крестьян, способных копать, таскать брёвна, вязать плетни. Чем больше людей, тем быстрее пойдёт дело, и тем скорее это ущелье перестанет быть уязвимым местом провинции.

Даймё, дослушав перевод, долго молчал, разглядывая нескладный, но по-своему убедительный чертёж, а затем повернулся к Хаттори Кадзуо и коротко распорядился. Кадзуо поклонился и уже на следующее утро по всем прибрежным деревням провинции