Просто вернуться.... - ValmirWolfgard Страница 42

холодный, сырой ветер с Балтики гонял по ржавой колючей проволоке клочья

грязного снега да скрипели на морозе обгоревшие стропила разбитого станционного

пакгауза.

По обе стороны демаркационной линии стояли войска. Но это

уже не были те полуразложившиеся, митингующие толпы, что еще неделю назад

готовы были брататься с врагом или бежать в тыл.

С русской стороны вдоль полотна застыл батальон 4-го

Сибирского стрелкового полка из бригады Егунова. В серых папахах, с примкнутыми

штыками, солдаты смотрели на германские траншеи без ненависти, но с угрюмой,

тяжелой готовностью волкодавов, которым хозяин приказал сидеть. В их котелках

сегодня утром была горячая говядина, в карманах лежали пачки махорки из

вскрытых тыловых складов, а главное — каждый из них уже держал в руках

отпечатанный в Петрограде «Указ о Земле».

Они знали: тот, кто побежит или поднимет бунт, лишится

надела навсегда. Тот, кто останется в строю, вернется домой хозяином помещичьих

десятин. Эта простая, грубая крестьянская математика сковала дисциплину в

окопах крепче любых уставов.

Тяжело дыша паром, к разрушенной платформе станции подкатил

литерный императорский поезд — бронированный состав с двумя орудийными

площадками на флангах. Его борта были посечены осколками еще в пятнадцатом

году, но черная краска свежилась, а над головным вагоном безвольно висел на

ветру императорский штандарт.

Из вагона-салона на заснеженную платформу спустились трое.

Николай в неизменной тужурке без погон, поверх которой была

накинута простая солдатская шинель. За ним тяжело ступал генерал Корнилов, чья

рука привычно покоилась на рукояти шашки, и начальник контрразведки Морозов с

портфелем из черной кожи.

С германской стороны к станции уже подходила группа офицеров

в безукоризненных, хоть и потертых шинелях фельдграу с малиновыми петлицами

Генерального штаба.

Впереди шел человек, которого в русской Ставке знали не

хуже, чем собственных командующих. Генерал-майор Макс Гофман, начальник штаба

главнокомандующего Восточным фронтом. Высокий, сутулый, с бритой наголо круглой

головой, острыми глазами за стеклами пенсне и лицом умного, циничного пса,

который перегрыз горло не одному десятку кабинетных стратегов.

Гофман шел на эту встречу с твердым намерением диктовать

условия. В Берлине знали о петроградских бунтах, знали об аресте Думы и

считали, что русский царь висит на волоске. Германский штаб рассчитывал

получить от слабой, истекающей кровью России колоссальные территориальные

уступки в обмен на передышку.

Но когда Гофман ступил на платформу и встретился взглядом с

Николаем, его заготовленная дипломатическая спесь дала первую трещину.

Перед ним стоял не прежний мягкотелый монарх, чью

нерешительность немцы годами высмеивали в своих штабных меморандумах. На Гофмана

смотрели холодные, пустые глаза военного диктатора — взгляд человека, который

за последние пять дней лично отправил на виселицу и под расстрел сотни людей,

включая собственную элиту, и не потерял при этом ни минуты сна.

— Ваше Императорское Величество, — Гофман остановился в трех

шагах, четко, по-прусски прищелкнув каблуками, но без лакейского поклона. Его

русский язык был безупречен, с легким берлинским прононсом. — Германское

верховное командование поручило мне приветствоать вас. Мы рады, что голос разума

наконец-то возобладал над губительными иллюзиями ваших лондонских и парижских

союзников.

Николай не протянул руки. Он сделал короткий жест в сторону

уцелевшего здания багажного отделения, где саперы уже сбили из ящиков подобие

стола и поставили несколько керосиновых ламп.

— Оставим приветствия для газет, генерал Гофман, — ровно

произнес царь. Его голос прозвучал сухо, без малейшей дипломатической теплоты.

— Мы здесь не для того, чтобы праздновать разрыв с Антантой. Мы здесь для того,

чтобы оформить сделку двух осажденных крепостей. Прошу.

Внутри пакгауза пахло мерзлой древесиной и сыростью. Когда

офицеры расселись на ящиках напротив друг друга, Гофман неторопливо достал из

портфеля массивный портсигар, вопросительно взглянул на Николая, получил кивок

и закурил тяжелую, вонючую саксонскую сигару.

— Что ж, будем говорить как военные с военными, — начал

немецкий генерал, пуская струйку сизого дыма. — Положение российской армии нам

известно досконально. Ваши железные дороги парализованы, в столице еще вчера

шли уличные бои, а солдаты на фронте устали от войны. Германия готова дать вам

мир. Но цена этого мира должна соответствовать реальному положению дел на

карте.

Гофман развернул на столе карту Прибалтики и Польши. Его

палец с аккуратно подстриженным ногтем лег на линию фронта:

— Мы требуем признания германского контроля над всей

территорией Польши, Литвы и частью Курляндии с Ригой. Кроме того, Россия должна

демобилизовать половину своих пехотных дивизий на Западном направлении и

передать нам…

— Генерал, — тихо, но так, что Гофман мгновенно замолчал,

перебил его Николай.

Царь подался вперед. В тусклом свете керосиновой лампы шрам

на его щеке казался черным провалом.

— Вы привезли сюда условия для побежденной страны, —

произнес Николай. — Но вы не победители, Макс. Вы — такие же смертники, как и

мы, просто ваша петля затягивается чуть медленнее.

Гофман нахмурился, его шея над жестким воротником шинели

покраснела:

— Ваше Величество, германская армия стоит на пороге Риги, а

наши подводные лодки топят английские корабли тысячами тонн…

— А брюква в Берлине заканчивается быстрее, чем снаряды на

Путиловском заводе, — безжалостно припечатал Николай. — Не играйте со мной в

эти штабные игры, генерал. Я знаю, что происходит в Германии. Ваша зимняя

«брюквенная зима» унесла сотни тысяч жизней в тылу. Ваша промышленность

задыхается без цветных металлов и нефти. Но самое главное — через месяц на

Западном фронте начнется весеннее наступление Нивеля и Хейга. А в апреле в

войну против вас официально выступят Соединенные Штаты Америки с их

бесконечными деньгами и свежими дивизиями.

Скулы Гофмана дрогнули. Пенсне на его переносице чуть

заметно дернулось. Этот русский царь говорил о таких секретах германского

стратегического тупика, о которых в Берлине шептались только в закрытых

кабинетах Верховного командования Людендорфа и Гинденбурга.

— Если вы не перебросите минимум сорок дивизий с Восточного

фронта на Западный в ближайшие три недели, генерал, — продолжал вбивать слова

Николай, — англичане и французы проломят вашу оборону на Сомме и под Аррасом.

Вы приехали сюда не диктовать условия. Вы приехали сюда покупать свою

единственную возможность выжить в 1917 году.

В пакгаузе повисла тяжелая, звенящая тишина. Корнилов,

сидевший рядом с царем, плотоядно усмехнулся, поглаживая эфес шашки. Ему

нравилось, как его император возит носом по столу надменного прусака.

Гофман медленно положил сигару на край ящика. Его

оценивающий взгляд изменился: исчезло снисхождение, теперь немец смотрел на

Николая с глубоким, настороженным уважением хищника, встретившего в лесу

равного по силе зверя.

— Вы удивительно хорошо