Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Просто вернуться…

Глава 1

Глава 1. Империя в тупике

Голова раскалывалась так, словно в затылок с методичной, тупой жестокостью вколачивали железнодорожный костыль.

Вкус во рту был отвратительным — смесь остывшего чая, кислых табачных крошек и того особого, медного привкуса, который всегда появляется во время затяжного стресса. Тело казалось чужим: рыхлым, непривычно мягким, измученным многочасовой тряской и хроническим недосыпом. Пальцы рук, нервно барабанившие по полированному красному дереву стола, были ухоженными, с безупречно обработанными ногтями, но без единой мозоли от оружия или тяжелой работы.

Императорский поезд стоял. Мертво, глухо, как вмурованный в бетон.

За тяжелыми бархатными шторами с золотыми вензелями «Н II» стыла промозглая, гнилая ночь с 28 февраля на 1 марта 1917 года. Псков. Тупик. Северный фронт.

Никаких лишних мыслей. Никаких рефлексий о природе невозможного, о разломах времени или о том, кто именно сейчас смотрит в окно из глаз самодержца всероссийского. Прошлое не имело значения. Имени у прошлого не было. Существовала только голая, ледяная тактическая реальность, сжатая до размеров штабного вагона-салона, и эта реальность воняла катастрофой.

У всякого предательства есть свой запах. Здесь, в царском поезде, оно пахло дорогим французским парфюмом Fougère Royale, застоявшимся духом свиты, потерявшей волю к сопротивлению, и гарью угольного дыма от паровоза, который уже никуда не вез хозяина земли русской.

На столе, под зеленой лампой с абажуром, веером лежали телеграммы. Бумажный саван империи.

Взгляд холодный и цепкий, выхватывал из строчивших лент аппарата Юза главное, отсекая паническую шелуху. Петроград в огне. Запасные батальоны Волынского, Павловского и Литовского полков — взбесившаяся, пьяная от безнаказанности вооруженная масса крестьян в шинелях, не желавших идти в мясорубку весеннего наступления — убили своих офицеров и захватили арсеналы. Комендант Хабалов — ничтожество, тряпка, не сумевшая применить пулеметы по толпе в первые же три часа. Председатель Государственной думы Родзянко — напыщенный боров, шлющий истеричные депеши с требованием «ответственного министерства» и уже примеривающий на себя тогу спасителя Отечества.

Но самое страшное было не в столице. Самое страшное тишиной змеилось из Ставки, из Могилева.

Генерал от инфантерии Алексеев, начальник штаба Верховного, уже плел паутину. Оттуда, из штабных кабинетов, шел негласный опрос командующих фронтами. Псковский мышеловка захлопнулась не случайно: пути на Царское Село через Малую Вишеру были заблокированы якобы «бунтующими станциями», и царский поезд ловко, как по нотам, загнали в логово командующего Северным фронтом — генерала Николая Рузского. Того самого Рузского, который прямо сейчас, в нескольких километрах отсюда, в своем штабе, согласовывает с Петроградом текст манифеста об отречении.

В исторической памяти — четкой, как схема общевойскового боя — всплыл финал этого сценария. Пьеса, расписанная предателями в погонах и либеральными болтунами из Думы, предполагала слезы, молитвы перед иконой в вагоне, безвольный росчерк пера на бланке телеграммы, а затем — Ипатьевский дом, подвал и пули, крошащие штукатурку и кости детей.

Прежний хозяин этого тела, мягкий интеллигент с глазами скорбящего Христа, готов был принять этот крест. Он верил в благородство, в присягу, в помазание.

Новый хозяин не верил ни во что, кроме железа, свинца и тотального контроля над ресурсами.

В отражении оконного стекла показалось бледное лицо с аккуратной русой бородкой. Из стекла смотрел Николай Александрович Романов. Но глаза — колючие, суженные, без капли прежней обреченной тоски — принадлежали другому человеку. Зверю, загнанному в угол, но у которого внезапно оказались в лапах рычаги от гильотины.

Дверь купе бесшумно отворилась. На пороге возник дворцовый комендант, генерал-майор Воейков. На его лице, обычно лощенном и самоуверенном, застыла маска смертельной усталости и животного страха. За его спиной маячила высокая, сгорбленная фигура министра двора, старика графа Фредерикса.

— Ваше Императорское Величество… — голос Воейкова дрогнул. — Генерал Рузский прибыл. Он настаивает на немедленной аудиенции. Говорит, вести из Петрограда самые скверные. Опоздание может быть гибельным для династии…

В купе повисла тяжелая тишина. Воейков ждал привычного: тяжелого вздоха, нервного поглаживания бороды, фатальной фразы «На то воля Божья, зовите».

Вместо этого человек за столом медленно поднялся. Не торопясь. В каждом движении императорского тела вдруг проявилась чужая, опасная пружинистость, как у матерого волкодава, услышавшего хруст ветки в темноте.

— Настаивает? — слово упало на ковер, как тяжелая гильза. Голос царя звучал непривычно низко, без привычных бархатных интонаций и гвардейского прононса. Сухо, как треск затвора. — Генерал от инфантерии настаивает на аудиенции у своего Верховного Главнокомандующего в два часа ночи? Вы не забылись, Владимир Николаевич?

Воейков моргнул, отступая на полшага. Старик Фредерикс растерянно замер в дверном проеме.

— Государь… обстановка… генерал Рузский имеет прямую связь с Родзянко…

— Закройте дверь. И подойдите сюда. Оба.

В этом спокойном приказном тоне было что-то такое, от чего у генерал-майора свиты похолодела спина. Воейков торопливо прикрыл дверь салон-вагона и сделал два шага вперед, вытягиваясь во фрунт.

— Кто несет караул у вагона? — спросил Николай, открывая верхний ящик стола. пальцы уверенно нашарили тяжелую, холодящую ладонь рукоять личного бельгийского «Браунинга» модели 1903 года. Щелчок предохранителя в гробовой тишине прозвучал громче артиллерийского выстрела.

— Собственный Его Величества Конвой… сотня сотника Кулебякина, — запинаясь, выдавил Воейков, завороженно глядя, как император ловко, профессиональным движением проверяет наличие патрона в патроннике и кладет пистолет на стол, прикрыв его картой Северного фронта. — И… и дивизион железнодорожного полка.

— Казаки надежны?

— Так точно, Государь. Кулебякин предан вам до последней капли крови. Но… к чему это? Рузский пришел один, при нем только адъютант…

— Рузский пришел не один, Воейков, — Николай оперся костяшками пальцев о стол, подавшись вперед. Его взгляд сверлил коменданта, подавляя чужую волю с безжалостностью гидравлического пресса. — Рузский пришел с изменой в кармане. Он принес акт об отречении. И если я его подпишу, через год нас всех — вас, меня, мою семью — будут закапывать в безымянных ямах по всей России, а в Петрограде будут жрать человечину.

Фредерикс ахнул, схватившись за сердце. Воейков побледнел как полотно:

— Измена?.. Николай Владимирович… кавалер орденов, герой фронта?.. Государь, но если так — мы в ловушке! Псков в его руках! Вокруг штаб фронта, гарнизон!

Воейков сглотнул. Прежний мягкотелый царь исчез. Перед ним стоял чужой, страшный человек в форме полковника русской армии, от которого веяло ледяной, могильной решимостью.

— Первое. Выйдите к Кулебякину. Пусть отберет десяток самых надежных, обстрелянных казаков из