Темный Лорд Устал. Книга VII - Тимофей Афаэль Страница 42

Последний кристалл, здоровенный, размером с дыню, упал в лоток с глухим стуком. Заслонка закрылась.

— Отойдите, — бросила Алина и поднялась обратно на галерею.

Степан отступил к стене, не сводя глаз с колбы. Стражи отошли тоже и даже эти громилы, которые ничего не боялись, держались подальше.

Алина склонилась над пультом. Её пальцы забегали по клавишам, и Степан увидел, как на панели загораются символы и руны. Светящиеся линии складывались в узоры, от которых начинала болеть голова.

Магия, — подумал он. — Чистая магия. Господи, во что мы ввязались.

Но отступать было некуда.

— Инициация последовательности, — голос Алины звучал ровно, почти механически. — Контур стабилен. Начинаю запуск.

Она нажала последнюю клавишу.

Первые секунды ничего не происходило. Потом Степан услышал низкий, на грани слышимости звук, похожий на далёкий колокольный звон или на пение, а может на гул земли перед землетрясением.

Колба начала светиться.

Степан прищурился, но не мог отвести взгляд. Внутри стекла что-то двигалось. Кристаллы, которые только что были твёрдыми камнями, плавились, растекались, превращались в светящуюся жидкость.

А потом вспыхнул вихрь.

Бешеный, неистовый бело-фиолетовый смерч закрутился внутри колбы Он бился о стенки, рвался наружу, и стекло гудело от напряжения. Степан попятился, уверенный, что сейчас всё взорвётся к чёртовой матери.

— Держит, — Алина смотрела на показания приборов. — Колба держит. Давление в норме.

Кабели на полу дёрнулись.

Степан отскочил, когда толстенный провод у его ног вдруг задрожал, будто по нему пустили ток. А может, и пустили, ведь провода змеились по всему залу, уходили к трансформаторам ТЭЦ.

Гул нарастал. Вихрь в колбе вращался всё быстрее, и его свет менялся — из бело-фиолетового становился чисто белым, ослепительным, как маленькое солнце.

— Синхронизация с городской сетью, — Алина щёлкала переключателями. — Пятьдесят процентов… семьдесят… девяносто…

Стрелки приборов на пульте ползли вправо, в красную зону. Одна, вторая, третья.

— Алина! — крикнул Степан. — Оно сейчас рванёт!

— Не рванёт!

Она повернула последний рычаг.

— Есть контакт!

Взрыв света.

Степан зажмурился, закрыл лицо руками, но свет пробивался сквозь веки, сквозь пальцы, казалось, сквозь саму кожу. А потом он услышал звук, который не слышал уже час.

Щелчок выключателя и гудение ламп.

Он открыл глаза. Лампы под потолком горели.

Алина стояла на галерее, глядя на приборы. На её лице, впервые за всё время, появилась улыбка.

— Реактор стабилен. Городская сеть запитана.

Степан привалился к стене и нервно рассмеялся, с подступающими слезами, но искренне.

Они успели.

Вечер опустился на город, и Степан стоял у окна своего кабинета с чашкой чая в руках.

Чайник работал. Такая мелочь, такая глупость, но он поймал себя на том, что улыбается, глядя на дымящуюся кружку. Утром он не знал, будет ли завтра электричество. Сейчас — пил чай и смотрел на свой город.

За окном темнело.

Не здесь, за пределами их маленького мира, Воронцовск сиял, как и крестные посёлки и деревни тоже, ведь ТЭЦ питала всю округу. Но там, за границей блокады, где кончались их провода и начиналась Империя — темнота. Громов обесточил внешние районы.

Думал, мы тоже погаснем, — Степан усмехнулся. — Просчитался, сволочь.

А Воронцовск сиял.

* * *

Окна домов горели тёплым светом. Светофоры мигали, рекламы переливались, витрины магазинов сияли. Обычная жизнь и обычный вечер.

Степан, будучи у себя, отхлебнул чая и посмотрел на горизонт.

Где-то там за блокадой, сидел Громов. Наверняка уже получил доклад, что Воронцовск не погас. Наверняка рвёт и мечет, орёт на подчинённых, требует объяснений. Как? Почему? Откуда у них электричество?

Хрен тебе, а не объяснения, — Степан усмехнулся. — Подавись своей блокадой.

Он вспомнил утренний разговор с Морозовым. Котовск тоже сиял. Алина сказала, что второй реактор запустили час назад. Два острова света посреди тёмного моря. Два города, которые Империя объявила мёртвыми.

И два города, которые отказались умирать.

У нас есть своя еда, — думал Степан, глядя на огни за окном. — Купол даёт погоду. А теперь есть и свой свет.

Он поставил чашку на подоконник и упёрся ладонями в стекло.

Тридцать лет он жил в этом городе. Видел его нищим, грязным, умирающим. Он видел, как молодёжь уезжает, как закрываются заводы, как гаснут огни в окнах — по одному, по два, пока не останутся только старики и те, кому некуда бежать.

А теперь…

Теперь его город светился в темноте как маяк. Как вызов и обещание.

Мы больше не часть Империи, — понял вдруг Степан, и странно, но… эта мысль не испугала его. Наоборот — согрела изнутри лучше любого чая. — Мы отдельная планета. Планета Воронова.

Он тихо и счастливо засмеялся.

Впервые за долгие дни он чувствовал не страх, а гордость.

Гордость от того, что был мэром этого невозможного, сияющего, упрямого города, который плевал на губернаторов, на Госсовет и на всю Империю разом.

Глава 17

Кассиан

Огромный сборочный цех завода «Эдем» гудел, как исполинский организм, но в центральном секторе, на специально расчищенной площадке, царила напряженная тишина.

Здесь выстроилась первая рота. Сотня лучших.

Ещё неделю назад многие из них считали, что их война закончена навсегда. Они были списанным материалом, людьми с искалеченными судьбами и телами, которых Империя выплюнула на обочину жизни. Сейчаc они обнаженные по пояс, но обновленные и живые стояли ровными шеренгами. На их телах еще алели свежие шрамы после операций Дарины и тускло поблескивал хром биомеханических протезов.

Они ждали. Им обещали «инструменты». Ветераны, привыкшие к скупости интендантов, гадали: что это будет? Списанные со складов бронежилеты? Отремонтированные автоматы? Может быть, старые, но надежные БТРы?

Захаров им ничего не говорил.

Я стоял на металлическом мостике, нависающем над цехом. Он молчал, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за людьми внизу. Рядом, словно каменное изваяние, застыл генерал Захаров.

— Открывай, — негромко произнес я.

Захаров кивнул и коснулся сенсора на планшете.

Внизу, прямо перед замершим строем, вздрогнули металлические контейнеры и с шипением гидравлики их створки начали медленно разъезжаться в стороны. Изнутри вырвались клубы холодного белого пара — система консервации стравливала давление, открывая содержимое.

Когда туман рассеялся, по рядам ветеранов прошел единый, судорожный вздох. Кто-то грязно выругался.

В контейнерах лежало то, о чем они лишь слышали краем уха… «Центурионы».

Это были произведения искусства войны, воплощенные в матовой черной