Лекарь Фамильяров. Том 4 - Александр Лиманский Страница 4

Саня стоял рядом с ней и смотрел в стену. Плечи у него подрагивали. Губы были плотно сжаты, и на скулах ходили желваки. Он давился смехом. Молча, с выпученными глазами и красным лицом.

Панкратыч начал опускаться.

Медленно. Мучительно. Со скрипом в суставах.

Одно колено. Второе. Руки упёрлись в пол. Голова опустилась.

Двухметровый Панкратыч сидел на корточках посреди пекарни, глядя в кафельный пол и пыхтя, как паровоз.

— Теперь, — сказал я ровно, — протяните правую руку вперёд. Открытой ладонью вверх. На ладони лакомство.

— Какое лакомство? — прохрипел Панкратыч, не поднимая глаз.

Я достал из кармана кусочек сосиски. Взял с собой из клинического холодильника специально, потому что знал заранее, что фенеки млеют от мясного белка и что именно сосиска, работает как универсальный ключ.

— Вот. Положите на ладонь и держите.

Панкратыч взял кусочек сосиски. Положил на широченную, мозолистую ладонь и протянул руку в сторону прилавка.

— А теперь, — сказал я, — голос.

— Какой голос? — не поднимая головы, задал он вопрос.

— Ласковый. «Иди сюда, хорошая, не бойся».

Панкратыч закрыл глаза. Выдохнул. По его лицу, опущенному к полу, прошла судорога.

— Иди сюда, — выдавил он голосом, от которого горшки с цветами в витрине, вероятно, завяли бы. — У-тю-тю. Иди. Ко мне. Зараза.

— Без «заразы», — поправил я.

— Иди… сюда… булочка… хорошая… у-тю-тю… — голос Панкратыча, обычно способный перекричать стройплощадку и артиллерийский залп одновременно, теперь звучал как надломленная дудочка: тонко, хрипло, с надрывом.

Булочка на руке Валентины Степановны замерла.

Стрекот прекратился. Уши, стоявшие торчком, медленно, сантиметр за сантиметром, начали опускаться из боевой позиции в нейтральную. Чёрные глаза-пуговицы мигнули. Нос задёргался, поймав запах сосиски.

Я стоял сбоку и контролировал по эмпатии. Горячая, звенящая, волна тревоги, исходившая от фенека, когда Панкратыч вошёл начала спадать. Запах мяса, низкая поза, мягкий голос, эти три сигнала, три ключа к территориальному замку.

Булочка спрыгнула с руки Валентины на прилавок. Потом на табурет. Потом на пол. Маленькая, перламутровая, с огромными ушами и хвостом, закрученным вопросительным знаком. Подошла к руке Панкратыча. Осторожно обнюхала кончики пальцев.

Панкратыч не дышал. Я видел, как по его виску скатилась медленная, крупная капля пота. Булочка ткнулась носом в сосиску. Лизнула. Повернула голову набок. Правое ухо вниз, левое вверх, жест оценки. Потом открыла пасть и аккуратно, двумя передними зубами, взяла кусочек с ладони.

Съела. Облизнулась. Снизу вверх посмотрела на Панкратыча.

И тихо, на грани слышимости, муркнула.

Панкратыч поднял глаза. Медленно, боясь спугнуть. На его потном, измученном лице проступила улыбка. Неуклюжая, стыдливая улыбка мужчины, только что совершившего подвиг.

— Пронесло? — спросил он шёпотом.

— Пронесло, — подтвердил я. — Первый контакт установлен. Теперь каждый раз, когда заходите в пекарню встаете на корточки, сосиска, и «у-тю-тю». Неделю, максимум две. После этого Булочка запомнит вас как безопасного, и можно будет перейти на нормальный формат. Но пока только так.

— Неделю⁈ — Панкратыч попытался встать и крякнул — колени затекли.

— Неделю, Семён Панкратыч. Зато потом чай с ватрушками будет в полной безопасности. Без прокушенных штанин.

Валентина Степановна прижимая ладони к щекам стояла за прилавком. Глаза у неё блестели. На меня она смотрела с благодарностью, на Панкратыча с чем-то таким, от чего мне захотелось выйти из пекарни и оставить их наедине.

— Сёмочка, — произнесла она тихо, — спасибо, что стараетесь.

Панкратыч, уже поднявшийся на ноги и потиравший колени, застыл. Вздрогнул. Посмотрел на Валентину Степановну и весь арсенал суровости, с которым он вошёл в пекарню, рассыпался в мелкую пыль.

— Да ладно, — буркнул он. — Чего там… Крыса ушастая, подумаешь…

Булочка у его ног муркнула ещё раз и ткнулась носом в штанину. В ту самую, прокушенную. Панкратыч дёрнулся, но не отступил.

Саня за моей спиной повернулся к стене и беззвучно затрясся. Ксюша прижала ладонь к губам и издала тихий звук, средний между всхлипом и смешком.

Я выдохнул. Работа сделана.

Из пекарни мы вышли втроем. Панкратыч остался с Валентиной Степановной «допить чай», и выражение его лица, когда он садился за столик (осторожно, боком, косясь на Булочку, свернувшуюся на коленях хозяйки), стоило всех восьмидесяти тысяч, уплаченных за фенека.

— Михаил Алексеевич, это было… я даже не знаю, как сказать… — начала Ксюша.

— Профессиональная работа, — подсказал я.

— Я хотела сказать «самое милое, что я видела в жизни», но ваш вариант тоже подходит.

Саня шёл чуть позади и наконец позволил себе то, что сдерживал последние десять минут. Смех вырвался из него. Долгий, задушенный, от которого он согнулся пополам и упёрся ладонями в колени.

— «У-тю-тю»! — простонал он. — «У-тю-тю», Мих! Панкратыч! На корточках! Перед крысой! Я чуть не умер, клянусь, я чуть не умер прямо там, у прилавка!

— Не крыса, а фенек, — автоматически поправил я. — Шестой уровень ядра. И не перед крысой, а перед любовью. Она, знаешь ли, заставляет людей делать вещи и пострашнее.

Саня выпрямился, вытер глаза и посмотрел на меня с серьёзностью. Без ухмылки, с фингалом, отодвинутым на второй план, просто открыто и внимательно.

— Это ты сейчас про Панкратыча? — спросил он.

— Про Панкратыча, — ответил я.

Он кивнул. Не стал уточнять. Правильно сделал.

Мы дошли до клиники. Ксюша и Саня зашли внутрь. Я остановился на крыльце.

Часы на телефоне показывали одиннадцать сорок. До обеда ещё далеко. Следующий приём в два. Время есть.

Незакрытый и тяжёлый гештальт, лежал в груди камнем с прошлой ночи. Я обещал сегодня извиниться перед Олесей.

Поэтому повернул налево. Пять минут ходьбы до кафе «У Марины».

Олеся протирала столики.

Она стояла спиной ко входу у дальнего окна, и ровными, круговыми движениями, тряпкой водила по столешнице. Хвост волос собран резинкой на затылке. Тёмно-зелёный фартук с вышитым логотипом кафе на нагрудном кармане. Джинсы, кеды, тонкая золотая цепочка на шее.

Колокольчик звякнул, когда я вошёл.

Олеся обернулась. Увидела меня. Лицо у неё мгновенно затвердело. Было то самое выражение, с каким она забирала суслика из клиники: вежливое, отстранённое, с поджатыми губами и глазами, смотрящими сквозь.

— Здравствуйте, Михаил, — произнесла она ровно. — Мы ещё не открылись. Через полчаса приходите.

— Лесь, — я остановился