Просто вернуться.... - ValmirWolfgard Страница 34

Таврический дворец — колыбель и штаб четырехдневной революции — был занят батальоном пеших разведчиков полковника Тимановского без единого выстрела.

Когда солдаты вошли в роскошные залы, они застали лишь картину панического бегства: пол был усеян тысячами разорванных прокламаций «Приказа № 1», бычками от дешевых папирос, опрокинутыми стульями и брошенными портфелями. В кабинете Родзянко на столе еще стоял остывший самовар и лежала надкушенная французская булка.

Полковнику Муравьеву хватило часа, чтобы восстановить телеграфную связь Ставки с внешним миром и замкнуть городские телефонные линии на военную цензуру.

В 17:00 к главному подъезду Зимнего дворца подкатил бронированный «Паккард» Николая.

Царь поднялся по беломраморной Иорданской лестнице, ступая коваными каблуками по роскошным коврам. В его свите не было ни одного великого князя, ни одного придворного льнеца в расшитом золотом мундире. За ним шли только обветренные, пахнущие дымом офицеры: Корнилов, Морозов, Егунов и сотник Кулебякин.

Огромный Николаевский зал Зимнего дворца был превращен в оперативный центр. На столах раскладывали карты фронтов и губерний, гудели переносные аппараты Юза, штабные писаря спешно строчили директивы.

Николай подошел к окну, выходившему на Дворцовую площадь.

Там, внизу, у Александровской колонны, сибиряки Егунова организовали раздачу продовольствия. Из грузовиков, перенаправленных с узла Тосно, прямо на снег выгружали мешки с мукой, ящики с американской тушенкой и мерзлые туши говядины.

Перед оцепением из штыков выстроились многотысячные очереди петроградских обывателей, женщин и рабочих. Они стояли молча, покорно, глядя не на пулеметы броневиков, а на буханки свежего армейского хлеба, которые солдаты резали огромными тесаками и выдавали по карточкам военного положения. А ровно в ста шагах от хлебных линий, у арки Главного штаба, военно-полевая команда деловито сооружала виселицы для пойманных мародеров и зачинщиков бунта в гарнизоне.

Хлеб в одной руке. Петля в другой. Единственный язык, который понимала империя, сорвавшаяся над пропастью.

— Водопроводные шлюзы открыты, Государь, — доложил подошедший генерал Морозов, протягивая свежую сводку. — Давление в трубах восстанавливается. Через час Муравьев даст команду включить главную подстанцию на Фонтанке — в городе появится свет.

— Что гарнизон? — не поворачиваясь от окна, спросил Николай.

— Разоружен полностью. Солдат запасных батальонов Волынского, Павловского, Преображенского и Семеновского полков согнали в манежи под охрану пулеметчиков бригады Егунова, — отчеканил Морозов. — Корнилов уже подписал приказ: все мятежные батальоны расформировываются. Из их состава формируются маршевые штрафные роты. Завтра утром первые десять эшелонов уходят на Двинский плацдарм в распоряжение Северного фронта — искупать вину кровью на передовой.

— Офицеры гарнизона, не сумевшие удержать своих солдат от бунта и сорвавшие погоны?

— Арестованы контрразведкой. Тюремные камеры Петропавловской крепости забиты до отказа, Ваше Величество. Там же сидят депутаты Думы и члены Совета рабочих депутатов. Допросы начнем ночью.

Николай медленно повернулся. В тусклом свете люстр Зимнего дворца его лицо казалось высеченным из серого гранита.

— Никаких затяжных процессов, Морозов. Военно-полевые трибуналы должны закончить работу по Петрограду за трое суток. Лидеров мятежа — Родзянко, Милюкова, Керенского, Чхеидзе и генералов-изменников Алексеева с Рузским — судить Особым военным присутствием в Петропавловке. Процесс сделать закрытым. Приговор — один.

— Расстрел? — уточнил Морозов, его рука с карандашом не дрогнула.

— Расстрел. С публичным объявлением в газетах и вывешиванием списков казненных на всех заставах. Народу должно быть ясно: старая элита, попытавшаяся сыграть в революцию во время войны, уничтожена под корень.

К столу подошел Корнилов. Его папаха была сдвинута на затылок, глаза горели мрачным торжеством:

— Петроград наш, Государь. Но столица — это только голова. Что Москва? Что провинция? По проводам докладывают: в Москве купцы и либералы еще надеются на Думу, в Киеве пытаются собирать какую-то Раду, а на Юго-Западном фронте Брусилов все еще сидит в Бердичеве и молчит.

Николай подошел к огромной карте Российской империи, занимавшей всю стену Николаевского зала. Его рука в перчатке легла на центральную часть страны.

— С сегодняшнего дня, Лавр Георгиевич, в империи учреждается режим чрезвычайного управления, — ровно, с железной непреклонностью произнес царь. — Мы объявляем о создании **Правительства Порядка**. Никаких министров из столичных салонов и думы. Вся гражданская и военная власть на местах передается военным генерал-губернаторам с правами командующих армиями в осажденной крепости.

Царь посмотрел в глаза Корнилову:

— Вы, Лавр Георгиевич, остаетесь Начальником Штаба и получаете в подчинение все тыловые гарнизоны от Балтики до Урала.Начальником Петербуржского гарнизона и округа я назначаю генерала Келлера. Егунов с сибиряками и двумя бронепоездами завтра в ночь выдвигается на Москву — вычистить древнюю столицу от либеральной гнили так же, как мы вычистили Петроград. Морозов готовит директиву по фронтам: любой командующий армией или фронтом, который до полудня 8 марта не пришлет в Зимний дворец личную телеграмму с присягой Правительству Порядка, объявляется мятежником и подлежит аресту силами собственной контрразведки.

— А что с землей, Ваше Величество? — прохрипел Корнилов. — Солдаты в окопах жгут костры и ждут. Если мы только вешать будем, мужик на фронте не поймет. Ему морковка нужна, да побольше.

— Морковка готова, — Николай достал из кармана сложенный лист бумаги и бросил его на штабной стол. — Это мой первый Императорский Указ от имени Правительства Порядка. Печатайте его миллионными тиражами во всех типографиях. Везите самолетами и эшелонами в каждый окоп, в каждую станицу и деревню.

Корнилов склонился над столом, читая текст вслух, и с каждым словом его смуглое лицо светлело от свирепого восторга:

— *«Указ о Земле и Верности. В ознаменование спасения Отечества от вражеского заговора в тылу объявляется: первое — все земли помещиков, удельных ведомств и монастырей отныне переходят в Государственный Земельный Фонд. Второе — вся земля Фонда подлежит безвозмездной передаче в вечную собственность солдатам, казакам и офицерам, состоящим в рядах действующей армии и сохранившим верность присяге. Третье — каждый дезертир, мятежник или участник беспорядков в тылу лишается права на землю навсегда, а его имущество конфискуется в пользу государства…»*

Генерал с размаху ударил кулаком по столу, да так, что подпрыгнули серебряные чернильницы:

— Господи Иисусе! Да это же гениально, Государь! Вы не просто выбиваете почву у социалистов — вы покупаете всю армию с потрохами! Теперь если какой-нибудь агитатор в окопе заикнется про «долой войну» или «мир без аннексий», свои же солдаты его штыками на куски порвут! Потому что из-за этого болтуна мужик свой земельный надел потеряет!

— Человек устроен просто, Лавр Георгиевич, — холодно заметил Николай. — Он готов умирать за свою землю и за свой