Сельский лекарь - Данил Чернов Страница 33

Бычок судорожно вздрогнул. Из влажных ноздрей вылетел сгусток пены, телок кашлянул, шумно втянул морозный воздух и издал тонкое:

— Мэ-э-э!

Пеструха в закутке со стоном повернула голову, увидела живой мокрый комок, облегченно выдохнула и принялась жадно вылизывать своего первенца.

В хлеву повисла тишина.

Мужики стояли с опущенными веревками, сипло переводя дух. Сидор вытер рукавом залитые потом глаза, Корней Тимофеевич медленно снял шапку, глядя на живого бычка, как на чудо.

А в дверях стояла бабка Акулина. Старая знахарка смотрела на спокойного, окровавленного по локоть Алексея, потом на живую корову… и вдруг истово, низко поклонилась ему в самый навозный порог:

— Прости меня, батюшка лекарь… Темная я баба, дура старая… Истинно золотые у тебя руки.

— Встань, Акулина, не позорься, — Алексей устало усмехнулся, принимая чистый рушник из рук Лиски. — Наука это, а не божье дело. Руки мыть надо перед родами, да положение плода выправлять, а не веревками рвать наобум. Матрёна, напои корову теплой водой с солью и ложкой муки. До вечера не трогать. Бычок крепкий, жить будет.

Глава 8

Зима навалилась на Белоречье разом, без долгих соплей и оттепелей.

За пару недель снег укутал поля и дубравы пуховыми сугробами в пояс, река промерзла до самого галечного дна, образовав идеальный, гладкий, как зеркало, санный путь. Время в деревне потеряло счет дням, растворившись в размеренном, монотонном круговороте хозяйственных трудов.

На заимке деда Тихона установился нерушимый, сытый порядок.

Печь не угасала ни на час, держа в горнице сухое, ласковое тепло. В подполе мерно убывала репа, но ее место занимали кадки с соленой капустой и тугие горшки со сливочным маслом, которое Марта сбивала каждые три дня. Ее ступня зажила окончательно: степнячка двигалась по избе плавно, без тени хромоты, в своем лосином кафтане, ладно подпоясанном широким ремнем. Каждое утро она кротко подставляла полную грудь под широкие, уверенные ладони Алексея, избавляясь от излишков молока, а Лиска тем временем цедила удой через полотно и затворяла пышное тесто. Сама волчица натянула поверх суконных штанов новые теплые чуни и каждый вечер уходила с Саввой на ближние опушки проверять силки на зайцев, принося на заимку то жирного беляка, то пару куропаток.

Но покой этот был лишь временным затишьем перед главной проверкой.

В одно ясное, звенящее от тридцатиградусного мороза утро со стороны тракта донесся тревожный, чужой перезвон кованых колокольцев под дугой.

Лиска в этот момент чистила снег у крыльца широкой деревянной лопатой. При первом же металлическом звуке ее пепельные уши дернулись, встали торчком. Она бросила лопату, взбежала на крыльцо и скользнула в сени:

— Алексей! Едут! Сани расписные, кони сытые, в попонах! И… железо звенит! Кольчуги!

Алексей, строгавший за смотровым столом черенок для заступа, отложил рубанок, вытер руки рушником и вышел на порог.

По укатанному санному пути через запруду к усадьбе старосты въезжал грузный обоз: во главе неслись широкие, обитые черным сукном сани под медвежьей полостью, а по бокам рысили двое конных стражников в кованых шеломах и плотных стеганых кафтанах с нашитыми стальными бляхами.

Приказчик барона прибыл собирать зимнюю подать.

Через полчаса на тропе, ведущей к заимке, заскрипели полозья.

Староста Корней не стал дожидаться, пока господский сборщик сам надумает рыскать по лесу — старый лис лично вез приказчика на своих розвальнях, а следом на рабочих санях неспешно, словно невзначай, тащились кузнец Сидор с массивным ломом на коленях и мельник Панкрат, державший в кулаке пудовую дубовую дубину для натяжки водяных затворов.

Сани остановились у вычищенной калитки Алексея.

Из расписного возка выбрался господин Игнатий Зубец — баронский сборщик податей.

Был он мужчиной сухопарым, желчным, с узким птичьим носом, на котором синели морозные прожилки, и цепкими глазами хорька. Одет он был в дорогую лисью шубу до пят и бобровую шапку, а под мышкой держал толстую конторскую книгу в переплете из свиной кожи, опечатанную баронским сургучом. За его спиной топтались двое стражников, держа руки на рукоятях длинных тесаков.

— Ну и глухомань, — брезгливо проскрипел Зубец, оглядывая усадьбу сквозь пар от дыхания. Взгляд его споткнулся о чистый двор, о плотную, монолитную завалинку и свежую сосновую крышу. — Это и есть та заимка, Корней? Где пришлый коновал обосновался?

— Лекарь общинный, ваша милость, — с преувеличенным смирением снял шапку староста, но встал так, чтобы прикрыть собой створ калитки. — Алексей Николаевич. Человек у нас нужный, незаменимый.

Алексей стоял на крыльце во весь свой немалый рост — в одном овчинном жилете поверх рубахи, с расстегнутым воротом, не чувствуя мороза. Взгляд его был прямым, спокойным и холодным, как лед на реке.

Зубец поднялся по ступеням, толкнул дверь и первым шагнул в сени, готовый увидеть привычный крестьянский хлев с помоями под ногами.

И замер на пороге.

В сенях стояло ровное тепло, пахло смолой, парным молоком и лекарственными травами. У стены сиял вощеный березовый смотровой стол с чистым желобом и подвесным ведром, на полках ровными рядами выстроились глиняные туески с мазями, а в углу поблескивал медный бачок умывальника со сливной трубой, уходящей сквозь венец в канаву.

У двери в горницу стояли девушки.

Лиска стояла прямо, не прячась, ее суконная куртка плотно сидела по фигуре, а пепельные уши чутко ловили каждый вздох приказчика. Рядом возвышалась Марта — статная, спокойная, в лосином кафтане цвета речного песка, с аккуратно уложенными косами вокруг гладких рогов, встречающая чиновника ясным взглядом хозяйки.

Зубец медленно открыл конторскую книгу, пальцы его в замшевых перчатках нервно зашевелились:

— Так-так… Слыхал я в волости про твои порядки, лекарь. Говорят, чудеса творишь. Да только в книге у меня записано: две бабы при дворе. Одна с ушами волчьими, вторая с рогами степными. На юге за таких беглянок господа по десять золотых за голову платят охотникам! А ну, покажи плечи! Клейма проверить велю!

Стражники за спиной приказчика качнулись вперед, звякнув железом.

Но шагнуть дальше порога им не дали.

В дверях сеней, заслонив дневной свет своими медвежьими плечами, молча встал кузнец Сидор. В руке кузнеца небрежно покачивался пудовой кованый лом, а взгляд из-под черных бровей обещал переломить хребет любому, кто дернется. Рядом встал мельник Панкрат, навалившись на дубовый рычаг, а из-за саней тихо, неслышно вынырнул охотник Савва, держа в опущенной руке клееный лук с наложенной широкой стрелой.

В сенях повисла плотная, звенящая тишина.