Сельский лекарь - Данил Чернов

Данил Чернов

Сельский лекарь

Пролог

Мотор в груди не просто заглох — его будто саданули обухом колуна.

Алексей только и успел разжать одеревеневшие пальцы: закопченная жестяная кружка с остывшим чифиром глухо звякнула о рычаг раздатки старого казенного уазика. Бурая жижа плеснула на лопнувший по швам дерматин сиденья. В промороженной кабине несло паленым тосолом, прелой псиной от овчинного полушубка и лютой стужей: за мутным лобовым стеклом стоял глухой февраль, четвертый час ночи. Позади остался свинарник совхоза, где он двенадцать часов кряду, в грязи и навозной жиже, вытягивал застрявший опорос при синюшном свете китайского фонарика.

«Вот и отъездился, Леха, — мелькнула в голове спокойная, стылая мысль, пока перед глазами расползалась липкая тьма. — Клапан, сука, оборвало…»

Вдохнуть он так и не сумел.

А потом морок разорвало теплым, одуряющим духом цветущего клевера, илистой речной водой и сухим конским навозом.

Алексей рывком сел, захлебнувшись воздухом. Тот ворвался в легкие чистый, упругий, омытый колодезной стужей, и плотный — хоть ломтями режь. Никакого привкуса ржавого железа под языком. Никакой тупой, раздирающей боли за грудиной. Сердце под ребрами ворочалось мерно, гулко, без единого перебоя, будто новенький тракторный дизель на холостом ходу. Руки — крепкие, с широкими узловатыми запястьями, но без привычных стариковских шишек на суставах, обтянуты рукавами из плотного, неколеного льна.

Он встал на ноги. Поясница не заныла, позвонки в крестце не щелкнули. Телу от силы тридцать, кость сухая, жилы железные.

Перед ним, раскинувшись по пологой зеленой чаше, лежало село. Ни проводов на трухлявых столбах, ни колеи от грейдера, ни шиферных заплаток на кровлях. Бревенчатые пятистенки под серой дранкой и золотистой ржаной соломой, плетни из лозы, белые козы, лениво обдирающие лопухи у канавы, а чуть ниже, по течению ручья — водяная мельница с замшелым колесом, роняющим пенные струи. Деревня дышала сытым, неподвижным полуденным покоем. Ни чада солярки, ни лязга гусениц, ни бабьего истошного воя.

Лишь у дальней околицы, возле длинного сарая из тесаных плах, сбилась кучка народу. Мужики в портяных рубахах и бабы в подоткнутых паневах галдели вразнобой, а из распахнутых ворот хлева доносился натужный, надсадный стон скотины.

Алексей поддернул ремень, сплюнул густую слюну под ноги и зашагал на хрип. Ветеринарная хватка сработала на автомате, раньше, чем голова успела разобрать, в какую дыру его занесло: если животина так тянет жилы, счет пошел на минуты.

У самого входа подпирал косяк кряжистый старик в овчинной безрукавке шерстью внутрь, опираясь на узловатый дубовый посох толщиной в руку. Несло от деда ядреным самосадом-горлодером, колесным дегтем и кислым творожным сыром. Старик яростно теребил прокуренную седую бороду и рявкал на тощую бабу, утиравшую мокрый нос застиранным подолом:

— Да не голоси ты, дура безрогая! Сказано же: травник из Белоречья дай бог к сумеркам притащится, коли на ярмарке не нажрется, как боров у корыта! А корова твоя до заката околеет, лопнет к лешему!

— Корней свет-Тимофеич, кормилица же! — захлебывалась баба, ломая красные, натруженные пальцы. — Трое по лавкам мал мала меньше, чем кормить-то зимой стану?! Вздулась ведь, родимая, бока как жбан пивной, копытами гребет! За что кара-то, матушка заступница!

— Мужики, осади, — Алексей плечом раздвинул зевак, не церемонясь.

Сходка у ворот разом притихла, уставившись на чужака. Бородач насупил косматые брови, налег на посох и ощупал Алексея колючим взглядом — от лаптей до макушки.

— Это еще откуда к нам такого гладкого прибило? — проскрипел старик голосом несмазанной телеги, но с плотным начальственным весом. — Чей будешь, молодец? С тракта свернул или из беглых? Клейма на лбу не видать, а одет справно, не по-нищенски.

— Прохожий, дедушка. Издалека иду, — негромко бросил Алексей, шагнув в прохладную полутьму хлева. Глаза быстро привыкли к сумеркам.

На подстилке из прелой соломы билась крупная пестрая корова. Брюхо скотины разнесло так, словно туда сунули кузнечный мех и качали до отказа: левая голодная ямка выперла тугим бугром выше позвоночника, изо рта хлопьями валила серая пена, остекленевшие глаза лезли из орбит от распирающей боли.

— Чего замер, как столб межевой? — буркнул староста, ковыляя следом. В дверях жадно сопели мужики, вытягивая шеи. — Не видал, как скотина доходит? Влопалась мокрой люцерны по утренней росе, утроба ненасытная, теперь рубец газом заперло. Сейчас кишки наружу полезут, и амба. Попа звать поздно, мясника кликать надо. Хоть шкуру снимем да солонины засолим, пока на припеке не завоняла.

— Рано мясника, — отрезал Алексей, опускаясь коленями в труху и навоз. Ладони легли на вспученный, твердый как дубовая доска бок. Жгло сквозь кожу. Газы вдавили диафрагму в грудину, легкие сплющены, сердце бьется часто и дробно — вот-вот встанет от нехватки воздуха. — Острая тимпания. Если за пару минут давление не сбросить — сердце лопнет.

Староста замер, пальцы в бороде застыли:

— Какая еще пания? Ты мне тут мудреные слова не плети! Знахарь, что ль?

— Лекарь. По скотине, — Алексей вскинул подбородок, глядя старику прямо в переносицу. — Нож острый подай! Живо! И полую трубку тащи. Камыш, стебель сухой, дудку деревянную — лишь бы дыра насквозь шла! Шевелитесь, мать вашу за ногу, подохнет же тварь!

В голосе Алексея резанула такая злая армейская сталь, что мужики в проеме качнулись назад. Староста на миг растерялся, а затем гаркнул во весь дух:

— Микитка! Нож сапожный тащи, дубина! А ты, баба, дуй к плетню, ломай речной дудник, стебель почище да толстый! Мухой, кому велено!

Через полминуты широкий сапожный косяк с потемневшим, правленым на бруске лезвием лег Алексею в ладонь. Следом всхлипывающая хозяйка сунула толстый полый стебель речного дягиля.

— Гляди сюда, дед, — глухо бросил Алексей, нащупывая пальцами середину линии между последним ребром и маклоком. — Вот точка. Рубец вплотную к брюшине прижат.

Он упер острие в натянутую шкуру, перехватил клинок у самого кончика пальцами — чтобы не пропороть кишки глубже положенного, — и коротким, выверенным ударом основания ладони загнал сталь в бок.

Баба ахнула и закрыла лицо руками. Корова судорожно дернула копытом, но Алексей уже повернул лезвие ребром, пропуская в щель полый стебель, и выдернул нож.

Со свистящим шипением наружу ударила вонючая струя болотного смрада пополам с зеленоватой едкой пеной. В сарае шибануло кислой брагой и гнилой травой.

Алексей зажал трубку пальцем, регулируя стравливание газов толчками, не давая давлению рухнуть разом — иначе сосуды в голове скотины лопнут от резкого оттока крови.

— Тише, милая, тише, — приговаривал он ровным, густым баритоном, свободной