Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский Страница 30

приборе, — продолжил Гадицкий. — Он мой, я его паял сам, он нигде не числится. Я ничего не заливал на институтский сервер и не залью, у меня и привычки такой нет, я всё держу на бумаге. Если вы разрешите, я буду смотреть её здесь, в те дни, которые вы назовёте. В записях она будет называться «объект».

Заикания не было ни на одном слове.

— Вы понимаете, что это значит для вашей работы? — спросил я.

— Понимаю. Это значит, что работы не будет. Будет тетрадь.

Он поправил очки.

— Мне всё равно интересно, — продолжил Гадицкий. — Мне, если честно, даже интереснее так. Когда никому не надо отчитываться, можно долго смотреть.

Я сел напротив.

— Мне тоже интересно, что там у неё внутри, — сказал я. — Сам я туда не залезу, у меня нет прибора и нет вашей головы.

— Значит, вместе? — спросил он.

Я выдохнул — теперь, он на моей стороне.

— Тайно, здесь и вместе, — сказал я. — Третьего в это не берём.

Он кивнул и полез за блокнотом, ему надо было немедленно что-то записать.

— С чего начнём? — спросил он.

— С серии из трёх, в динамике, — сказал я. — Как вы и просили.

Он записал, поднял голову, и по лицу было видно, что серия из трёх для него важнее всего, что произошло за день, включая хорька.

Дальше начиналась вторая половина разговора, и её я обдумывал с той минуты, как дверь закрылась за юристом.

К четвергу у Комаровой соберётся три бумаги. Жалоба владельца, требование с нотариальной доверенностью и две фотографии с телефона человека в костюме. У меня против этого были журналы, папки Денисова и договор передержки, и всё это било ровно в ту же плоскость, бумага на бумагу. А там выигрывает тот, у кого выше подпись.

А вот отчёт института, другая плоскость. Замкнутая магистраль, двадцать два летальных исхода в закрытой таблице и двадцать третий живой, описанный сторонним специалистом с датой, адресом и фамилией. Этого нельзя оспорить бумагой, потому что это не бумага, это факт, за который отвечает не клиника на окраине, а институт Владимира Константиновича.

К четвергу отчёт не выйдет. Отчёты так быстро не пишутся и тем более не публикуются. Но он выйдет потом, и после него любая история про самоуправство маленькой клиники будет читаться иначе.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Теперь про то, что вы всё-таки напишете.

— Про двадцать эфирограмм, — сказал он.

— Про хорька, — сказал я. — И замкнутую магистраль. Двадцать три наблюдения в таблице Владимира Константиновича, и двадцать третье живое. Вы это видели своими глазами, вели с прибором, и вы можете описать по шагам.

— Я и собирался, — сказал он.

— Опишите подробно. С датой, с адресом клиники и с моей фамилией. И укажите, что операция проведена по договору с вашим институтом, в рамках исследования, на которое собраны согласия владельцев.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вам это зачем? — спросил он.

Врать тут было глупо, а объяснять целиком я не мог.

— У нас в четверг внеплановая проверка, приедет она не с добром. Ваш отчёт до четверга не выйдет, я понимаю. Но он выйдет. И когда выйдет, в нём будет написано, что в этой клинике делают то, чего нигде не делают. Это не поможет мне в четверг. Это поможет потом.

Гадицкий помолчал. А потом сказал то, отчего я лишний раз уверился в нем.

— Я напишу так, чтобы помогло, — сказал он. — И я покажу это первым Владимиру Константиновичу. Он вредный, но он честный. Если в таблице появится живой исход, он это не спрячет.

— Больше мне ничего не нужно, — сказал я.

— А про свинью не будет ни строчки, — сказал Галицкий.

Он закрыл блокнот и положил на него ладонь.

— Михаил Алексеевич, можно я скажу одну вещь? Она не по делу.

— Говорите.

— Мне двадцать восемь. Я в институте шесть лет. За шесть лет меня ни разу ни о чём не попросили.

— В каком смысле?

— В прямом. Мне давали задания. Съездить, снять, посчитать, свести в таблицу. А попросить, чтобы я чего-то не делал, потому что от этого кому-то будет плохо, никто ни разу не догадался. Потому что никому не приходило в голову, что от моих таблиц может кому-то стать плохо.

Он поправил очки.

— Мне сегодня первый раз объяснили, что я живой человек с прибором, а не приложение к прибору. Я это запомню.

Я кивнул. Отвечать на это было нечего.

— С-спасибо, — добавил он. — Я п-привезу второй датчик, он точнее.

По плитке за дверью простучали копыта. Стучали они тяжело, вразнобой, и после третьего удара пошли ровнее.

— Встал, — сказал я и открыл дверь.

* * *

Дверь открывалась медленно, по этой медлительности было понятно, что открывающий никуда не спешит.

Феликс сидел на спинке стула с полуразведёнными крыльями и держался так, чтобы оказаться в проходе первым. Он был предельно напряжен и сосредоточен…

Паскаль стал в цвет обоев, до кончика хвоста, от него оставались только глаза, но и те он прикрыл.

В прихожую вошла…

Олеся.

Увидела сову в боевой стойке, постояла немного, держась за ручку двери, и поняла, что в квартире всё в порядке и что эти двое к её приходу приготовились всерьёз.

— Чего нахохлились? Я сумку забыла и решила заодно вас проверить. Постучала, послушала.

Она взяла сумку и перевесила на плечо.

— А вы уже драться собрались. Молодцы, конечно. Только действуйте тихо, ладно? Без криков.

Феликс не спеша сложил крылья, одно за другим.

— Учения прошли штатно, — отчеканил он.

Обои у комода пошли рябью, и из них проступил Паскаль.

— Меня не было видно, — сказал он.

— Тебя было слышно, — сказала Олеся. — Ты дышал.

— Я дышал беззвучно.

Она поправила сумку и вышла. Щёлкнул нижний замок, за ним верхний. Каблуки простучали по лестнице.

Феликс сел. Паскаль сполз с обоев на пол и там растёкся, не выбирая цвета, отчего вышел пятнистым, в обои с одной стороны и в паркет с другой.

За диваном заскреблось. Скреблось коротко, три раза, и в этом звуке не было ничего человеческого.

Феликс слетел со стула. Он снова развёл крылья, на этот раз до конца. Паскаль под ним мгновенно ушёл в цвет паркета и вытянулся вдоль плинтуса.

Из-за дивана вышел зверь.

Он был размером с хорошую кошку, пятнистый, с длинными лапами и короткой мордой, на кончиках ушей у него потрескивали искры. Вышел он не торопясь, сел посреди комнаты, обернул хвост вокруг лап и посмотрел на них с интересом.

— Всего лишь мелкий зверь, — сказал Феликс.

— Всего лишь, — согласился Паскаль