Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский Страница 29

— Мой доверитель хочет сегодня, — сказал он.

— Ваш доверитель хотел его две недели назад, — сказал я. — Зверь тогда лежал на пустыре, истощённый, с чипом, которого никто не искал. Я поднял базу в тот же вечер. Заявления о пропаже там нет.

Аркадий Сергеевич посмотрел на меня внимательнее.

— Это к делу не относится.

— К вашему не относится, — согласился я. — К моему относится напрямую, потому что акт выдачи подписываю я и в акте будет строка о состоянии животного при поступлении. Она уже написана.

Дальше он начал хамить.

Делал он это спокойно и по нарастающей, и было понятно, что делает он это специально, потому что мои слова он записывал бы иначе. Он спросил, давно ли у нас тут лечат за деньги. Спросил, сколько стоит у нас передержка чужого имущества. Сказал, что понимает, как тяжело маленькой клинике на окраине и как легко при таком положении перепутать своё с не своим.

Ксюша встала.

Она поднялась от быка, сделала шаг вперёд, и лицо у неё пошло красными пятнами.

Саня оказался рядом раньше меня. Он положил ей руку на плечо и сжал, Ксюша один раз дёрнулась и осталась стоять.

Гадицкий у своего чемодана сжался и смотрел на всё это, забыв закрыть крышку.

Аркадий Сергеевич закончил и снова обвёл холл взглядом.

Взгляд остановился на Титане.

Потом он перешёл на стену за стойкой, где у нас в рамке висит лицензия, и я понял, что сейчас будет, за мгновение до щелчка.

— «Ветеринарная деятельность в отношении животных с эфирным Ядром крупного размера», — прочитал он вслух.

Он посмотрел на быка, на лицензию.

Потом он медленно, без всякой спешки, достал из внутреннего кармана телефон.

— Съёмка в медицинском учреждении запрещена, — сказал я.

— А я не снимаю учреждение, — сказал Аркадий Сергеевич. — Я фиксирую факт нахождения животного четвёртого уровня в помещении, где разрешена работа со вторым.

Щёлкнуло дважды. Бык и рамка на стене.

Телефон он убрал во внутренний карман и застегнул пуговицу.

— Благодарю, — сказал он. — Это всё, что мне сегодня требовалось. До четверга.

Он повернулся к двери.

Пуховик бесшумно встал с пледа, вышел на середину прохода между стойкой и дверью и перекрыв его остановился. Головы он не поднимал и не рычал. Он просто стоял и не пропускал.

Аркадий Сергеевич остановился.

Улыбка у него никуда не делась, но правая рука с папкой пошла вверх, к груди.

Я посмотрел на барса.

«Пусти».

«…он пахнет неправильно…»

«Пусти. Он пришёл за бумагами, а не за нами».

Пуховик подержал ещё мгновение и отошёл в сторону.

Дверь закрылась.

За окном заскрипело и запищало, во двор сдавал фургон, приехали за быком.

Часы показывали шестнадцать пятьдесят пять.

Я стоял и складывал в голове то, что будет лежать у Комаровой в четверг. Жалоба владельца, поданная на день позже, чем она назначила проверку. Карантин, кончавшийся накануне. Две фотографии, на которых бык и рамка. По отдельности всё это разбирается за десять минут, а вместе оно ложится в акт и выглядит как система.

Мало мне было проблем, теперь ещё и этот.

Ладно.

Я обернулся.

Гадицкий стоял у своего чемодана и всё ещё держал в руке блокнот, а на стойке рядом с ним светился экраном невыключенный прибор, в памяти которого лежала двадцать первая эфирограмма за сегодня. Нюшина.

Теперь надо было разобраться с ней.

Глава 10

— Саня, — бросил я. — Выйди к перевозчикам. Скажи, десять минут, зверь поднимается сам, не давать тянуть. Если кто-нибудь возьмётся за недоуздок раньше срока, зови меня.

— Понял, — сказал он.

Ксюша сидела на корточках у бычьей головы, ее ладонь была на шее. Титан уже подобрал под себя обе задние ноги и водил ушами, вставать ему оставалось минуты три, не больше. Гадицкий стоял у стойки, придерживая чемодан за ручку, и смотрел на быка.

— Вениамин Сергеевич. На минуту.

Я закрыл за ним дверь в ординаторской и проверил, плотно ли она встала.

— Я что-то сделал не так? — насторожился он.

— Вы всё сделали так. Просто разговор не для холла.

Он сел, пристроил чемодан к ножке стола и стал ждать, а я в который раз за день пересчитал всё, что знал про этого человека.

За шесть часов он увидел в моей клинике достаточно, чтобы сделать себе карьеру или нас закрыть. Тяжеловоз четвёртого уровня посреди холла, при лицензии пет-пункта. Барс того же уровня на пледе у входа. Дверь в конце коридора, к которой его не пустили. Метод, которого нет ни в одной таблице его института. Свинья с тремя параллельными стволами в проходе. Любого из этих пунктов хватило бы на служебную записку, а всех вместе, на статью в отраслевом журнале с моей фамилией в качестве примера того, как не надо.

И ни одного из них он не стал разматывать. Про дверь не спросил ни разу. На главный свой вопрос получил одно слово вместо объяснения и его принял. Пока нам в холле хамил юрист, Гадицкий смотрел на юриста, хотя включённый прибор стоял у него под рукой и писал всё это время.

Против него было одно. Приехал он сюда не сам, его прислали, и всё, что он за день увидел, ляжет к Владимиру Константиновичу на стол в виде отчёта. Институт, собирающий шесть лет таблицу по замкнутым магистралям, это не человек. Человека можно попросить. Институт заводит карточку, присваивает номер и через год рассылает выводы по подписке.

И всё-таки порода у него была другая. Тому, что он уже видел, я мог доверять.

Оставалось проверить его на том, что уже лежало у него в чемодане.

— Двадцать первая эфирограмма, — сказал я. — Та, которую вы сняли последней.

Он выпрямился.

— Она не должна никуда попасть, — сказал я.

— Я это уже записал, — сказал он.

— Записали вы отказ от измерения. А замер у вас в памяти прибора, и он там останется, пока вы его не сотрёте, — сказал я.

Гадицкий молчал.

— Допустим, в этой свинье находится то, что перевернёт вашу науку, — сказал я. — Совсем перевернёт, с ног на голову. Кому вы скажете?

Он не думал.

— Никому.

Сказал он это, не успев сообразить, во сколько ему это обойдётся, и вот в этом и была разница между ним и тем человеком, за которого я его держал утром. Люди, которым такие вопросы задают не в первый раз, отвечают медленно: прикидывают, чем рискуют, торгуются, просят гарантий. Он ответил так, как отвечают на то, что решено заранее.

— Данные на моём