День Советского Сурка - Адам Хлебов Страница 3

Пётр стоит на берегу, перед тем как снова уйти под воду, умудряюсь зацепить строительный жилет за крюк на багре.

Верховенский тащит бездыханного Максима к берегу, я ухожу под воду.

Срываю штаны, ботинки, тянущие вниз.

Сознание мутнеет, но теперь меня никто не тащит на дно, и есть вероятность, что я сумею оттолкнуться от дна. Его всё нет и нет.

Тогда из последних сил делаю гребок — тело медленно поднимается к поверхности.

Выныриваю, и последнее, что вижу, это как Верховенский стоит на берегу, опершись на багор, рядом на коленях стоит Максим.

Верховенский смотрит мне в глаза и улыбается. Он не собирается протягивать мне багор. Машет ручкой, как бы на прощание.

Я погружаюсь в темноту.

Глава 2

Почитайте газету

Гимн Советского Союза врывается в моё сознание как звук сотен иерихонских труб!

Я не понимаю, где я, не понимаю, что со мной происходит.

— Союз нерушимых республик свободных, сплотила навеки Великая Русь…

Поёт с металлом в голосах объединённый мужской и женский хор.

Мелодия та же, что и у нашего российского гимна, — торжественная, тягучая, с медными трубами и ударными, будто вдавливает меня в подушку.

Гимн проистекает откуда-то сверху. Давит на барабанные перепонки!

— Единый, могучий Советский Союз!…

Я открываю глаза и вижу потолок.

Белый, с едва заметной трещиной, которая идёт от угла к люстре.

А дальше понимаю, что лежу голый, под простынёй.

Простыня — грубоватая, колючая, пахнет свежестью и «Белизной», прямо как в детстве у бабушки.

Я провожу рукой по телу, голове, плечам — сухой, целый, без ран.

Но кожа будто сохранила тот холод, который я чувствовал в воде.

Рывком сажусь в кровати.

Сердце дико колотится. Я оглядываюсь по сторонам и не понимаю, где нахожусь.

Первая мысль — морг. Серые стены, белый потолок, жёсткая кровать, простынь…

Но я вижу жалюзи на окне — металлические, местами помятые, такие сейчас уже и не производят, хрен найдёшь.

В комнате царит полумрак.

Сквозь помятости пробивается солнечный свет, режет темень помещения полосами, и свет даёт надежду на то, что меня всё-таки спасли.

Меня всё-таки не бросили, и Верховенский просто поехал за помощью, которая подоспела вовремя.

Гимн продолжает играть.

Я поворачиваю голову на звук и вижу на стене странный предмет.

Он выглядит как пластиковый прямоугольный динамик с чёрным корпусом и белой лицевой панелью. На ней — единственный орган управления: усечённая конусообразная пирамидка, расширяющаяся кверху.

Такая же белая, с продольными антискользящими полосками на поверхности.

Ага — шляпка-регулятор.

Я не знаю, как эта хреновина называется. Я такого никогда не видел.

Гимн звучит:

— В победе бессмертных идей коммунизма…

Я встаю, прикрываясь простынёй, тянусь к этому прибору, дотрагиваюсь до шляпки и поворачиваю её — сначала вправо, потом влево.

Звук становится громче:

— Мы будем всегда беззаветно вер…

А затем пропадает совсем. Я замираю на секунду, прислушиваясь к тишине.

И только теперь я понимаю, что совершенно не помню, как сюда попал.

Сажусь обратно на кровать.

Силюсь вспомнить.

Но в голове — пустота. Воспоминания прерываются примерно на том моменте, когда вода сомкнулась надо мной.

До этого — течение, помню холод, помню, как захлёбывался и задыхался.

Помню, как Верховенский махнул мне рукой на прощание.

Я не помню, как выбрался, как пришёл сюда, как разделся и лёг спать.

Может быть, после того, как меня вытащили, вчера я нажрался?

Пытаюсь вспомнить, где и с кем мог бухать до того, как оказался в этой комнате. Но память снова молчит, будто кто-то стёр плёнку.

Я встаю с кровати, пытаюсь осмотреться.

Комната — примерно семь квадратных метров.

Кровать из ДСП с коричневой лакированной поверхностью.

Напротив — красный диван с деревянными подлокотниками.

У стены — лофтовое кресло на тонких металлических ножках, такое хлипкое, что на него страшно садиться. Рядом — табурет с круглым сиденьем, который держится на трёх изогнутых трубах.

Стол такой же — ножки из труб, столешница из фанеры, покрытая лаком.

На столе — огромная пепельница, хрустальная, тяжёлая, с выемками для сигарет.

У окна — длинный белый подоконник во всю стену.

На нём стоит лампа, которую я бы назвал антикварной. Абажур напоминает женскую косынку — белый, с кружевным краем, чуть выгнутый, как будто кто-то прикрыл лампу платком.

Рядом с лампой — графин. Прозрачный, толстостенный, с притёртой стеклянной пробкой. Внутри — вода.

Рядом с графином — два гранёных стакана.

Смотрю на них и вспоминаю, что такая посуда бывает только в старых фильмах.

Я касаюсь графина рукой. Гладкое прохладное стекло немного успокаивает.

Раз я его ощущаю — значит, я жив. Меня осеняет неприятная догадка.

Больничная палата?

Да нет, на хрен — это не больница. В больницах кровати металлические, сетчатые.

Здесь — мебель из ДСП, на стенах блеклые обои с едва заметным рисунком, похожим на цветы.

Скорее, это гостиничный номер.

Слышу стук в дверь.

Короткий, настойчивый, почти агрессивный: три удара, пауза, ещё три.

Замираю на секунду, потом смотрю на себя.

— Чёрт, — говорю я вслух. — Я же голый!

Оглядываюсь, не понимая, где моя одежда. Её нет — ни на стуле, ни на подоконнике, ни на полу.

Хватаю простыню, обматываю её вокруг плеча и бёдер, как римский патриций, и выхожу в небольшой коридорчик.

Я поворачиваю собачку замка на деревянной двери, открываю.

На пороге стоит женщина.

Ей на вид лет сорок.

Строгое лицо, высокие скулы, глаза смотрят так, будто я в чём-то провинился.

На голове — старомодные крупные кудри, которые явно сделаны с помощью бигуди.

Она одета в тёмно-синий халат с белым воротничком, на груди — значок, но я не успеваю увидеть, что на нём написано.

В руках она держит книжицу в кожаной обложке — потёртую, с загнутыми углами.

Из неё торчит небольшой корешок из мелованного картона.

Женщина осматривает меня с ног до головы, задерживается недовольным взглядом на простыне, потом поднимает глаза.

— Проснулся, дебошир? — спрашивает она.

Её неприятный сухой голос, без капли симпатии, коробит меня.

Я перехватываю простыню поудобнее и чувствую, как внутри нарастает непонимание вперемешку с раздражением.

— Почему дебошир? — отвечаю я с вызовом. — Я, между прочим, вчера чуть не умер.

Она укоризненно качает головой:

— Эххх, — тянет она, — такой молодой, а такой бесстыжий. Вырвался из дома и решил пойти в отрыв? Залил глаза вчера, а теперь хочешь, чтобы тебя пожалели? Как тебе не стыдно!

Да кто она такая, чёрт побери, чтобы читать мне нотации? Отельная прислуга?

— Мадам, — говорю я и чувствую, что мой голос становится грубее, — вы мне не мать и не отец, чтобы учить меня жизни!

Она открывает рот, но я не даю ей вставить слово:

— И вообще, что вы мне тыкаете? Я с вами детей не крестил.

Женщина замирает на секунду. Потом её лицо меняется. Я вижу разочарование, смешанное с лёгким презрением.

Она суёт мне в руки ту самую книжицу, отворачивается и, уже уходя, бросает через плечо:

— С вами всё ясно, товарищ. Так вы далеко пойдёте. Завтрак внизу, в ресторане, с семи до восьми тридцати.