Дикий - Андрей Алексеевич Панченко Страница 3

билет и сказали: «Свободны». Свободны от чего? От уголовного преследования? Или вообще свободен идти на все четыре стороны? Ни отпускного билета, ни командировочного удостоверения, ни предписания явиться к месту службы мне не выдали. Вообще ничего. Даже не сказали, где это самое место службы находится.

Я хмыкнул. Получалась замечательная ситуация. Если я сейчас куплю билет и поеду домой, а завтра выяснится, что должен был немедленно явиться в какую-нибудь часть, то моё долгожданное освобождение может оказаться удивительно коротким. Самовольное оставление части? Нет, части я не оставлял. Дезертирство? Для дезертирства вроде требовалось намерение уклониться от службы совсем, а такого намерения у меня не было. Только попробуй потом объясни военному прокурору, какие именно намерения у тебя имелись, когда ты сел в поезд и уехал за несколько сотен километров. После Лефортово проверять на себе тонкости советского уголовного законодательства совершенно не хотелось.

Я убрал военный билет. Можно было поехать в Генеральный штаб, вот только там меня тоже никто не ждал. Я даже не знал, в какой кабинет идти. Раньше все вопросы решались иначе. За мной приезжали, меня привозили, передавали с рук на руки, выдавали пропуска. А у ворот Генштаба нельзя было просто сказать часовому: «Здорово, братан, я тут из Лефортово освободился, мне бы понять, работаю я на ГРУ или меня уволили к чертовой матери». Хотя посмотреть на его лицо было бы интересно. Я усмехнулся и неожиданно понял, что это первая нормальная шутка, пришедшая мне в голову за очень долгое время. Значит, не всё потеряно.

Я прислонился спиной к стенке будки и задумался. Можно было позвонить в справочную Министерства обороны. Представиться старшим лейтенантом Серёгиным и попросить соединить с Главным разведывательным управлением. Я даже представил этот разговор.

«По какому вопросу?»

«Хочу узнать, не дезертир ли я».

Нет, пожалуй. Вариант с визитом в Генштаб выглядел разумнее. Добраться до него и разбираться уже на месте. Нужно только попасть в кадры. Документы у меня есть. Фамилия настоящая. Если Михайлов не врал, и я действительно где-то числюсь, меня рано или поздно найдут в бумагах. В крайнем случае вызовут дежурного офицера.

А если не числюсь… Тогда поеду домой. Мысль оказалась настолько простой, что я даже разозлился на себя. Год одиночки явно не пошёл мозгам на пользу. Я поднял рюкзак. И тут снова посмотрел на телефон. Нет. Сначала ещё один звонок.

Я зашёл обратно в будку и набрал домашний номер. Один гудок. Второй. Третий. Я уже собирался положить трубку, когда на другом конце что-то щёлкнуло.

— Алло?

Я замер. Голос был женский, но не бабушкин.

— Алло? Вас слушают.

Я молчал секунды две.

— Простите… А это квартира Анны Ивановны?

— Да.

Вот теперь мне стало совсем нехорошо.

— А она дома?

Пауза.

— А кто её спрашивает?

Я сжал трубку сильнее.

— Внук.

Теперь замолчали уже на другом конце.

— Какой ещё внук?

Хороший вопрос.

— Сергей. Серёгин Сергей.

Тишина затянулась. Потом женщина очень осторожно спросила:

— Сергей Сергеевич?

— Ну, вроде за год имя не поменял.

Послышался какой-то шум. Женщина кому-то крикнула, но слов я не разобрал.

— Сергей, вы где?

— В Москве.

— Господи…

Я окончательно перестал понимать происходящее.

— Да ответьте вы нормально, бабушка где?

— Сергей, подождите. Только не кладите трубку.

— Да что случилось-то⁈

Но мне уже не ответили. Трубку положили на стол, и откуда-то издалека донеслись голоса. Я смотрел через грязное стекло будки на московскую улицу и чувствовал, как только что обретённая свобода начинает преподносить первые сюрпризы. Причём прошло с момента моего выхода из Лефортово от силы полчаса. Неплохое начало.

Глава 2

Через полминуты трубку снова подняли.

— Серёжа?

Теперь голос звучал тише.

— Да. Кто это?

— Это я, тётя Валя, из соседней квартиры.

Я вспомнил. Валентина Петровна, бабушкина соседка через стенку. Полная женщина лет пятидесяти, которая всегда знала всё, что происходило в подъезде, лучше местного участкового.

— Где бабушка? Не молчите тётя Валя.

— В больнице.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что с ней?

— Серёж, ты только не нервничай…

— Что с ней⁈ — Я сам услышал, как изменился мой голос.

— Сердце. Приступ был. Сейчас вроде стабильно.

Я прикрыл глаза. Сердце. Понятно. Возраст, нервы. Такое могло случиться в любой момент, тем более я сам доставил ей столько беспокойств и переживаний, что удивительно, как она так долго продержалась. Но соседка явно не договаривала. Я это прям нутром чувствовал.

— Почему приступ случился?

— Серёжа…

— Тётя Валя, говорите, как есть.

Она тяжело вздохнула.

— Родители твои приходили.

Несколько секунд я вообще не понял, о ком она говорит. За последний год я думал, о чем и о ком угодно, но только не о них. Я даже забывать начал, что они у меня вообще есть. Родственниками я их давно не считал.

— Мать с отцом? Их выпустили из ЛТП? Мать ладно, у неё срок должен был кончиться, а отец должен бы ещё сидеть…

— Не знаю, должен был или нет, но они на свободе, и давно уже. Несколько месяцев.

Я сжал трубку.

— И что?

— Пришли к Анне Ивановне, пьяные оба, сначала ругались, потом…

Она запнулась.

— Потом что?

— Побили они её.

Мир вокруг будто перестал существовать, осталась только пластиковая трубка возле уха, и хриплый голос соседки. Я смотрел на проходящих мимо людей, на машины, на мокрый снег у бордюра и почему-то они казались мне не реальными.

— Кто именно?

— Оба, Серёж. Я не видела самого начала. Услышала крик, потом грохот. Побежала к ней. Дверь была открыта. Твоя мать орала, отец тоже. Анна Ивановна на полу лежала.

Рука на трубке сжалась так, что побелели пальцы.

— Сильно?

— Синяки были. На лице, на руках. Рёбра вроде целы, но врачи сказали, сердце не выдержало. Скорую я сама вызвала.

— А милицию?

— Вызывали, а толку то с той милиции? Анна Ивановна заявление писать отказалась.

Конечно. Вот это было совершенно в её характере. Она могла лежать с разбитым лицом и всё равно говорить, что «это же дочь», «это же отец Серёжи», «не надо им жизнь ломать». Суки…

— Значит, они на свободе? — Через зубы выдохнул я.

— Да. Участковый с ними поговорил и отпустил.

Вот теперь меня начала наполнять злость. Хотя нет, не злость даже, а