Воевода - Владимир Сергеевич Василенко Страница 3

Я был тепло одет, но всё равно, пока стоял без движения, холод понемногу пробрался под меховую кухлянку, и меня уже начало потряхивать. В Аспекте Исцеления холод переносится гораздо проще, но это тоже имеет свою цену — довольно шустро тратятся запасы эдры из грудного узла. А сейчас мне и вовсе был нужен Морок, так что приходилось терпеть.

Да и вообще, надо ведь как-то привыкать. Там, в глубинных районах Сайберии, теплее точно не будет.

Получалось пока так себе. Зубы приходилось стискивать, чтобы не стучали. Лицо мёрзло нещадно, на ресницах оседала влага от дыхания, превращаясь в бахрому инея. Был соблазн включить защитный обогревающий пузырь, вмонтированный в капюшон для полётов. Но он заметен со стороны, и как-то не хотелось выставлять себя изнеженным пижоном, особенно перед местными.

Гарнизонный священник — сутулый старик с длиннющей бородой — медленно обходил уже засыпанную могилу, покачивая кадилом и монотонно бубня молитвы за упокой. Общее настроение было под стать этому речетативу — люди были подавлены, насторожены, некоторые — откровенно испуганы. Но по большей части просто ждали, когда всё это закончится.

Кречет был на удивление спокоен, как внешне, так и на уровне эмоционального фона. Единственные более-менее внятные сигналы, которые я смог считать — это некоторая тревога (ну, было бы странно, если бы её не было), а также настороженный интерес по отношению ко мне и к остальным членам Священной Дружины. Тоже вполне логично. Похоже, атаман и сюда-то припёрся именно по этой причине — присмотреться к нам лишний раз.

Вот и я к нему тоже присмотрелся. В первую очередь — получше разглядел его ауру. Дар его со стороны выглядел блёкло — из-за того, что эдра под Аспектом Земли не светилась, а наоборот, создавала тёмные пятна внутри его силуэта. Что ещё бросилось в глаза — в грудном узле было совсем немного эдры. Исчерпал весь запас? Похоже, что эти его фокусы с разверзающейся под ногами землёй — штука весьма затратная…

— Свежо сегодня, да, князь? — спросил вдруг меня атаман — как всегда, чуть насмешливо, искоса мазнув по мне взглядом.

Глаза у него серо-голубые, необычно светлые, прозрачные, как кусочки льда, и до странности напоминают птичьи. Взгляд цепкий, внимательный, почти хищный.

— Да уж, не май месяц… — проворчал я вполголоса.

— Не привык ведь ты к такому, верно? — чуть прищурившись, спросил Кречет всё с той же усмешкой. — Первый раз в походе?

— Неужто так заметно?

— Такое всегда видно. А хочешь совет? — он придвинулся чуть ближе, склонился вбок и продолжил негромко. — Ты… расслабься чуток.

— В смысле?

— Да в прямом. Стоишь, скукожился весь, напрягся. А ты наоборот — успокойся. Не зажимайся, пусть кровь легче по жилам струится… Ага, вот так. Ну, и главное — ртом-то холодный воздух не хватай. Носом тяни, понемногу. И выдыхай так же. А то пыхтишь, как паровоз. Тепло и влагу с каждым выдохом теряешь.

Я скептично хмыкнул, но всё же попробовал делать так, как он говорит. И, на удивление, стало полегче.

— Я их уже учил этому. Но только словами тут не передашь — самому нужно привыкнуть. С опытом приходит, — прокомментировал стоящий неподалеку Кабанов.

«Боцман», как всегда, держался с прямой спиной, неподвижно, будто статуя. Повязку на отсутствующем глазу он в походе почти не носил, застарелый бугристый шрам на морозе покраснел и был похож на вылезший из-под земли корень.

— А ты сам-то, выходит, бывалый таёжник? — спросил я Кречета. — Что же тебя потянуло в эти гиблые места? Или, может, не по своей воле здесь оказался?

Я намекал на то, что его видели когда-то в компании беглых каторжан. И, откровенно говоря, не удивился бы, если бы он ответил, что сам сбежал из какого-нибудь острога. Но он лишь отмахнулся, беспечно пожав плечами.

— Да нет, по своей. Бабу искал.

— Бабу? — недоверчиво приподнял бровь Кабанов.

— Ага. Да непростую…

— … а золотую? — продолжил я с недоверчивой усмешкой.

Но Кречет ответил совершенно серьёзно.

— Ага.

— И как? Неужто нашёл? — нахмурился Кабанов. — Многие пытались, да только, говорят, враки это всё.

Атаман как-то странно скривился, и я с помощью Морока уловил резкую смену его настроения — будто воспоминания доставили ему боль, смешанную с тоской, досадой, чувством вины… У-у, да коктейль-то гремучий.

Увы, разговорить его дальше не удалось. Священник как раз закончил церемонию, десяток казаков дали прощальный залп в воздух, и все сразу же потянулись прочь с кладбища. Кречет и вовсе будто сквозь землю провалился — оглянувшись, я уже не увидел его рядом.

Ничего не поделаешь — мы тоже отправились восвояси.

У нас была ещё пара-тройка часов до начала большого совета, который Путилин созвал на полдень. Провести его решили в главном зале «Медвежьего угла». Бывший кабинет Стрельцова для этого был маловат — на совете Аркадий Францевич решил собрать не только верхушку Священной Дружины и офицеров гарнизона, но и представителей всех других собравшихся в крепости групп. Так что должны будут подтянуться старосты деревень, бригадиры шахтерских и охотничьих артелей, чулымские вожди, или как там они правильно называются…

— А о чём это вы, Борис Георгиевич? — спросил я на ходу у Кабанова. — Что за золотая баба?

— Не слыхал? — удивился тот. — Давняя же сказка. Много где в ходу, и по ту сторону Урала, и по эту. Про идолище, которому поклоняются многие сибирские племена. И будто бы оно — из чистого золота. Изображает не то старуху, не то молодуху с ребёнком. Вот только где она находится — никто толком не знает. Язычники, понятное дело, прячут её. Может, даже перевозят с место на место.

— И зачем её ищут? Ради золота?

— Кто ради золота. А кто-то и верит, что она может желания исполнить. Тут единого мнения не найдешь. Даже толком не знают, кого именно тот идол символизирует. Есть версия, что это древняя статуя Богородицы, притащенная ещё до крещения Руси откуда-то из Византии. Но большинство всё-таки за то, что идол языческий и посвящён богине солнца.

— Почему именно солнца?

— Ну, а кому, ты думаешь, здесь чаще всего поклоняются? Солнце тепло дарует, а значит,