Воевода - Владимир Сергеевич Василенко

Сайберия. Книга 7: Воевода

Интерлюдия

Елпынг-Най

Колокольный звон звучал отчаянно, надсадно, словно каждым ударом тяжёлого стального языка звонарь силился расколоть своё орудие. С улицы уже давно не доносилось других звуков. Метель к утру утихла, большая часть жителей ушла ещё вчера — поверили атаману Ваньке Кречету и отправились осаждать Тегульдетский острог. Даже собаки не брехали — попрятались.

Туталы — пожалуй, самое большое село в округе — будто вымерли за один вечер. Остались здесь немногие. В основном одинокие старики да хворые, у которых не было сил идти к острогу и ждать там под стенами неизвестно чего, тем более в такой мороз. Впрочем, были и те, кто не верил в страшные байки Кречета. И те, кто боялся за нажитое — дом, скотину, припасы. До острога вёрст двадцать, всего на себе не утащишь. Ну, а многие надеялись переждать пару дней и отправиться в острог позже, когда он точно будет за Кречетом. Да мало ли. У каждого своя голова на плечах.

Отец Михаил остался, потому что попросту не мог бросить здесь всех этих людей — без надежды, без веры, без поддержки. Потому он собрал всех верующих в церкви на Всенощное бдение. В этот раз оно действительно длилось до самого утра. Люди молились — истово, искренне просили помощи у всевышнего. Исповедовались в грехах. Просто сидели группами, обнявшись и ища утешения друг в друге. Это было время настоящего единения.

И в то же время с каждым часом нарастали тревога и страх. Отец Михаил всё чаще видел это в глазах прихожан — пока лишь мимолётные вспышки, как отсветы от свечей. Люди жались всё ближе к алтарю, будто пытались уместиться в круге света. Всё чаще оглядывались, вслушиваясь в каждый доносящийся снаружи шорох.

Сам отец Михаил — пожилой уже, но ещё крепкий, с окладистой рыжеватой бородой и блестящей от пота лысиной — продолжал стоять у алтаря, прямой, как сосна, а слова его отзывались эхом под куполом главного зала. Он не мог показать себя дрогнувшим или даже уставшим. Зычный голос священника за ночь уже изрядно осип, но он всё равно старался говорить громко и твёрдо.

Даже когда двери церкви содрогнулись — кто-то дёрнул их снаружи, так что засов подпрыгнул в железных скобах. И кажется, ровно в тот же миг затих колокольный звон.

— И да сказано было в послании к Ефесянам…

Снаружи нетерпеливо ударили — тяжелые створки содрогнулись. Одна из пожилых женщин в толпе вскрикнула, тут же зажав ладонью рот. Люди сгрудились плотнее, по залу прокатились испуганные шепотки. В двери ударили снова — ещё сильнее, а потом замолотили так, что грохот разнёсся по залу. Орудовали, похоже, тяжёлыми топорами — сразу несколько человек.

— А паче всего возьмите щит веры… — повысив голос, продолжил отец Михаил, глядя куда-то поверх голов прихожан. — … коим возможете угасить все раскалённые стрелы лукавого.

Церковь в Туталах большая, каменная. Главные входные двери толстые, тяжёлые, высотой в два человеческих роста — по сути, целые ворота. В обычное время для прохода внутрь отрывалась лишь калитка в нижней их части. Но сейчас молотили по ним так неистово, с такой чудовищной, пугающей силой, что сразу стало понятно — долго они не продержатся. От очередного удара отщепился и влетел внутрь здоровенный кусок дверного полотна. Образовавшаяся дыра тут же начала быстро увеличиваться.

— … Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на него, — ещё громче, почти переходя в крик, продолжал отец Михаил. — Яко той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящие во дни…

В какой-то момент в прорехе вдруг показалась бледная человеческая рука — здоровенная, раза в три больше обычной, с пальцами, увенчанными длинными черными когтями. Она начала отламывать края толстенных досок, будто куски хлебной корки.

Толпа не выдержала — заголосили бабы, кто-то бросился прятаться под лавки, кто-то неистово крестился, бормоча молитвы. Бойцов здесь, в церкви, не было, да и оружия тоже. Это было последнее прибежище для тех, кто мог надеяться лишь на защиту господа.

Двери тем временем едва держались. Ударов топоров уже не было слышно, но зато бледный великан орудовал со всё большей свирепостью, будто злясь на досадную преграду. Прихожане, сначала заметавшиеся по залу, быстро опомнились, что бежать отсюда некуда, и застыли в ужасе, глядя на это зрелище.

Лишь голос отца Михаила, порой заглушаемый звуками ломаемой двери, раскатывался под куполом.

— Яко исчезает дым, да исчезнут… Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут бесы от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением. Аминь!

Бледная лапа, наконец, нащупала через прореху засов и сбросила его. Тяжелые створки распахнулись, и внутрь ворвалась волна морозного воздуха, быстро покатилась по полу белой дымкой.

Вдруг воцарилась полнейшая тишина.

Странный бледный громила не ворвался внутрь. Он стоял на крыльце, в полутьме был виден только его огромный силуэт. Чуть поодаль виднелись фигуры ещё нескольких лиходеев с топорами — каких-то угловатых, растрёпанных, как бродяги. Но они тоже стояли неподвижно, будто ждали чего-то.

В этой тишине отчётливо разнёсся звук приближающихся шагов — тяжёлых, грохочущих, явно от копыт. Они сопровождались странным бряцаньем, в котором сочетался металлический звон и перестук каких-то костей или деревяшек.

Дверной проём вдруг заслонило что-то огромное, едва протиснувшееся внутрь. От вида этого существа у всех перехватило дыхание — сдавленные крики так и замерли в глотках. Неторопливый топот копыт по каменному полу церкви казался оглушительным.

Огромный косматый зверь с разлапистыми оленьими рогами, в которых вросли вкрапления светящегося голубоватого эмберита. Такие же светящиеся, источающие эдру пятна причудливыми волнистыми линиями разбегались по его морде и передней части туловища. Морда тоже была похожа на оленью, но вот очертаниями зверь больше напоминал быка или матёрого лося — мощная косматая грудь, толстые, как молодые деревца, ноги, увенчанные твёрдыми чёрными копытами. Чёрные глаза светились изнутри, тоже источая эдру, вьющуюся в воздухе, как струйки пара.

Это существо нагрянуло прямиком из страшных таёжных баек. Могучий царь зверей, способный вызывать гром ударами копыт. Скрытный, избегающий людей. Но страшный в гневе, если нарушить его покой.

Индрик!

Но ещё страшнее и удивительнее было даже не явление мифического зверя, а то, что морду его пересекала кожаная сбруя, а на спине восседала наездница.