Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения Страница 22

Я подошел к небольшому столику, где стоял графин с темно-синей жидкостью — напитком, который готовили только для королей. Налил себе половину бокала и сделал глоток. Терпкий вкус обжег горло, разливаясь по телу приятным теплом. Сегодня мне нужна была абсолютная ясность ума. И абсолютный контроль над каждым своим движением.

Я думал о том, как она войдет в зал. Как будет смотреть на меня, лежащего на кушетке. Как будет колебаться, не зная, с чего начать. И я мысленно направлял ее — представлял, как моя воля будет касаться ее сознания, мягко подталкивая, но не принуждая. Она должна была думать, что это ее собственный выбор. Что это ее желание ведет ее руки. В этом была высшая магия власти — заставлять людей верить, что они свободны.

Я поставил бокал и подошел к зеркалу. Внимательно осмотрел свое тело. Я должен был быть совершенством. Не для придворных, не для Грема. Для нее. Чтобы, касаясь меня, она забывала дышать. Чтобы потом, ночью, в своей постели, она вспоминала эти мгновения и не могла уснуть от желания повторить. Сегодняшний час станет началом ее зависимости.

Секретарь доложил, что зал готов. Невесты собраны. Генерал Грем находится на своем посту. Я сделал последний взгляд на свое отражение. Все было готово. Я вышел из кабинета. Тени коридоров расступались перед мной, словно живые.

Путь к бальному залу лежал через анфиладу малых гостиных, где обычно собирались придворные перед выходами. Сегодня они были пусты — все уже заняли свои места в ожидании представления. Я шел медленно, смакуя каждый шаг. Власть — это не только право приказывать. Это еще и умение ждать, умение заставлять других ждать, умение появляться именно в тот момент, когда напряжение достигает пика.

Двери в бальный зал распахнулись. Десятки пар глаз устремились на меня — придворных, невест, стражников. Я чувствовал на себе их взгляды — полные страха, обожания, зависти. Даже свет кристалов, изменил свой оттенок, став более приглушенным, более интимным.

Я видел ее. Эмилию. Она стояла чуть в стороне от других, бледная, с огромными глазами. В них читался ужас. И — вызов. И — то самое смятение, которое я в ней взрастил. Она была прекрасна в своем смятении. Тонкое платье облегало фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Волосы были убраны в сложную прическу, открывающую шею — ту самую шею, которой я касался вчера. Я видел, как она сглатывает, как пульсирует жилка на ее виске. Она боялась. Она хотела бежать. Но она осталась.

Я видел его. Грема. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжен. Его взгляд был прикован к ней. Но я чувствовал, что он видит и меня. Видит и ненавидит. И… ждет.

Прекрасно. Пусть ждет. Пусть учится терпению. Пусть учится смотреть и не вмешиваться. Сегодня он получит первый урок истинного смирения. Я прошел к центру зала, где была приготовлена кушетка, покрытая черным бархатом. Я скинул с плеч легкий плащ и лег на нее, закрыв глаза.

— Начинайте, — произнес я, и мой голос разнесся под сводами.

Я не смотрел. Но я чувствовал. Чувствовал, как она делает неуверенный шаг вперед. Чувствовал, как десятки смотрят на нее с ненавистью и надеждой, что она опозорится. Я слышал только легкий шелест ее платья, приближающийся ко мне. Она шла медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Я представлял, как она смотрит на меня — на мое тело, распростертое на черном бархате. Как она видит мою грудь, мои руки, мои закрытые глаза. Как она пытается понять, что от нее требуется.

Вот она остановилась рядом. Я чувствовал тепло ее тела совсем близко. Слышал ее дыхание — частое, неровное. Она боялась. Она хотела прикоснуться. Она не знала, как. И тогда я позволил себе легкую усмешку, не открывая глаз. Пусть думает, что я наслаждаюсь ее нерешительностью. Пусть думает, что это часть игры. На самом деле я давал ей время. Время привыкнуть. Время осознать. Время захотеть.

Вот ее пальцы. Легкие, касаются моей кожи. Это было похоже на удар молнии. Ее прикосновение — робкое, почти невесомое — пронзило меня насквозь. Я почувствовал, как по коже побежали мурашки, как напряглись мышцы, как дыхание на мгновение перехватило. Она коснулась меня.

Ее пальцы дрожали. Я чувствовал эту дрожь каждой клеточкой своего тела. Она боялась. Она не знала, что делать дальше. И в этой ее неуверенности было что-то трогательное, что-то настоящее, что-то такое, чего я никогда не видел у придворных женщин с их отточенными движениями и выверенными прикосновениями.

Я заставил себя оставаться неподвижным. Не реагировать. Не показывать, как сильно это на меня действует. Но внутри меня бушевала буря. Ее пальцы, такие мягкие, такие теплые, медленно скользили по моей коже, исследуя, изучая, запоминая.

Она начала с шеи — самого уязвимого места. Ее пальцы коснулись того места, где бился мой пульс, и я знал, что она чувствует его бешеный ритм. Пусть чувствует. Пусть знает, что она делает со мной. Пусть понимает свою власть.

Потом ее пальцы двинулись ниже — к ключицам, к грудной клетке. Она касалась меня так, словно боялась причинить боль, словно я был сделан из хрусталя. И эта осторожность была слаще любого искусного массажа. Я слышал, как изменилось ее дыхание. Оно стало глубже, ровнее. Страх уходил, уступая место чему-то иному. Желанию. Спектакль начался. И я наслаждался каждым его мигом.

Глава 20

Грем

Я стоял в тени, в углу зала, скрестив руки на груди. Рана на плече ныла ровной, глухой болью, сливаясь с той, что сидела глубоко в груди. Десятки пар глаз жадно следили за происходящим в центре. Но мои глаза видели только ее. Только его. Каждый шорох одежды, каждый приглушенный вздох, доносящийся из рядов зрителей, был подобен удару кинжала по моему слуху, заставляя внутренне содрогаться от бессильной злости. Я был островом в этом бурлящем море любопытства и злорадства, и моя тень, отброшенная на стену, казалась единственным убежищем, последним бастионом, где еще можно было укрыть свои подлинные чувства от этих хищных, оценивающих взглядов.

Он лежал на кушетке, как пантера, растянувшаяся на солнце. Расслабленный, властный, абсолютно уверенный в себе. Его кожа, серая и гладкая, как полированный мрамор, казалась неестественной. Она касалась его. Ее пальцы дрожали, скользя по его плечам, по спине.