Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван Страница 20

ЦУМ встретил меня тяжёлой дверью на тугой скрипучей пружине и плотной, влажной духотой, которая ударила в лицо, как мокрое полотенце. Внутри гудело. Торговые залы первого этажа жили своей привычной, хаотичной жизнью советской розничной торговли: очереди, локти, приглушённый злой гомон людей, которые пришли за дефицитом и морально готовы к бою.

В дальнем углу, в отделе женской галантереи, судя по плотности толпы и высоте децибел, только что «выбросили» что-то импортное — скорее всего, югославские сапоги. Там сейчас кипел самый настоящий рукопашный бой без правил: визг, давка, чьи-то острые локти и чей-то зычный командирский голос, перекрывающий общий шум. Идеально.

Я не оглядывался. Не нужно. Я и так знал, что «читатель газеты» уже протиснулся следом через входную дверь и сейчас делает вид, что изучает витрину с галантереей у правой стены. Молодая «пара», скорее всего, разделилась: один вошёл, второй остался снаружи контролировать выходы. «Москвич» перекатился на новую позицию — где-нибудь за углом, с видом на оба выхода.

Я нырнул в толпу у галантерейного прилавка, жёстко, без извинений, работая плечом. Толпа возмущённо взвыла за спиной, смыкаясь, как вода. Я не останавливался. Пробил живой щит насквозь, вышел с другой стороны и сразу свернул к широкой мраморной лестнице на второй этаж. Отдел мужской готовой одежды. По будням здесь было тихо и почти пусто — мужская одежда в советском ЦУМе дефицитом не считалась.

Так и оказалось. На втором этаже царила относительная тишина. Ряды скрипучих вешалок, плотно набитых одинаковыми пальто фабрики «Большевичка» всех оттенков серого и коричневого. За прилавком монументально возвышалась продавщица с выжженной перманентной завивкой и лицом человека, которому глубоко и принципиально безразлично всё происходящее в подлунном мире.

Времени на выбор не было. Я сдёрнул с ближайшей вешалки первое попавшееся пальто — тёмно-коричневое, на два размера крупнее моего, из грубого колючего сукна, которое больше напоминало прессованный войлок, чем одежду. С соседней полки одним движением снял стандартную рабочую кепку-восьмиклинку, мышиного цвета, с засаленным козырьком. Уродство редкостное. Именно то, что нужно.

— Выписывайте чек, — я бросил ворох на стеклянный прилавок.

Продавщица разлепила накрашенные губы с видом оскорблённой императрицы:

— Мужчина, касса на первом этаже, в левом крыле. Сначала оплачиваем, потом получаем товар. Порядок для всех один.

Я молча достал из кармана две новые десятирублёвые бумажки и вложил их прямо в её пухлую ладонь, накрыв сверху своей.

— Уголовный розыск. Оперативная необходимость. Сдачу оставьте себе.

Магия живых денег и слова «розыск» сработала мгновенно. Высокомерие испарилось. Купюры исчезли в кармане синего халата со скоростью, которой позавидовал бы опытный карманник. Я подхватил вещи и шагнул в примерочную кабинку, задёрнув за собой пыльную брезентовую штору.

Пуховик я снял и без сожаления запихнул ногой под деревянную банкетку. Натянул пальто. Оно село бесформенным мешком, скрывая плечи и полностью ломая привычный силуэт. Нахлобучил кепку на самые глаза. Ссутулился. Посмотрел на своё отражение в мутном зеркале кабинки.

Из зеркала смотрел рядовой советский работяга, каких в этом городе было сто тысяч штук. Усталый, незаметный, абсолютно неинтересный человек. Именно такой, мимо которого взгляд скользит, не задерживаясь.

Я осторожно сдвинул край шторы на сантиметр.

На лестничной площадке второго этажа топтался второй наружник — молодой, в болоньевой куртке. Он судорожно сканировал полупустой зал, прижимая ладонь к уху под шапкой, явно получая команды по рации. Потерял объект. Нервничал. Я видел, как его взгляд скользнул по коричневому мешку с кепкой у примерочной — и ушёл дальше, не зацепившись.

Хорошо.

Я опустил голову, ссутулился ещё ниже и тяжёлым шаркающим шагом двинулся не к центральной лестнице, а в глубь зала, к неприметной серой двери со строгой табличкой «Посторонним вход воспрещён».

Толкнул её плечом и оказался в длинном полутёмном коридоре подсобных помещений. Пахло сырым картоном, гнилой капустой и мышами. Навстречу, громыхая тележкой с коробками, вынырнул щуплый небритый грузчик в грязном синем халате.

— Эй, ты куда прёшь! Сюда нельзя, — взвизгнул он, загораживая проход.

Я молча раскрыл перед его носом красную книжечку с золотым гербом.

— Угро. Спецоперация. Где выход на двор разгрузки?

Грузчик мгновенно побледнел и ткнул дрожащим пальцем в темноту коридора.

— Т-там... прямо и направо, железная дверь на шпингалете...

Через минуту я стоял на заднем дворе универмага среди сломанных деревянных поддонов и гнилых овощных ящиков. Впереди зияла узкая кирпичная арка, ведущая в запутанный лабиринт проходных дворов старого купеческого центра Энска.

Хвост был сброшен.

Я поднял воротник чужого пальто и быстро шагнул в арку.

До конспиративной квартиры на Заречной я добирался долго и скверно.

Сначала — дворами, ломая маршрут на каждом перекрёстке, проверяясь на углах и в отражениях витрин. Потом — на дребезжащем трамвае номер четыре, битком набитом рабочим людом со второй смены. Стоял в хвосте вагона, держась за поручень и не глядя в окно. Вышел на три остановки раньше нужной. Прошёл пешком через промзону — мимо ржавых заборов, заглушённых на ночь котельных и штабелей бетонных труб, занесённых грязным снегом. Провалился по щиколотку в незамёрзшую лужу у трансформаторной будки. Выругался сквозь зубы и пошёл дальше.

Хвоста не было. Я проверился четыре раза — чисто.

Конспиративная квартира на Заречной была моим личным страховым полисом — однокомнатная хрущёвка на окраине Заречного района, снятая ещё месяц назад на чужое имя через одного осведомителя из жилконторы. Никаких связей с УВД, никаких документов с моей фамилией. Здесь я держал запасное снаряжение: смену одежды, часть оперативных материалов и резервный ствол — неучтённый «Макаров» без номера, который Мамонтов передал мне ещё осенью, когда история с Цепиловым начала выходить за рамки обычного следственного дела. Генерал тогда сказал коротко: «Возьми. На случай если прижмут без бумаг». Я взял и не пожалел.

Я забрал пистолет, сменил промокшие ботинки на сухие и сел у окна с телефонной трубкой. Номер Митрошина я набирал стоя — сидеть спокойно не получалось.

Борис Аркадьевич снял трубку после первого гудка.

— Альберт. — Голос у него был тяжёлый, как мокрый песок. — Я ждал.

— Алина у вас?

— Здесь. Спит плохо. Вздрагивает от каждого звука.

— Борис Аркадьевич, у вашего дома стоят машины.

— Знаю. С ночи. Двое в «Волге» у гастронома, ещё один в подъезде напротив. Думают, я не вижу.

— Мне нужно забрать Алину. Сегодня. Тихо, без хвоста.

Митрошин помолчал секунду. Я слышал, как он дышит — ровно, по-прокурорски, привыкший принимать решения в условиях, когда любое слово может стать уликой.

— Есть соседский двор, — сказал