Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения Страница 19

Она будет моей. Не потому, что я ее завоюю. А потому, что она сама захочет принадлежать мне. И Грем… Грем будет частью этой игры. Его страсть будут тем контрастом, на фоне котором моя власть будет выглядеть не тиранией, а изысканным искусством.

Глава 17

Грем

Я вышел из тренировочного зала. Тело горело приятной, знакомой усталостью, мышцы ныли от напряжения, а рана на плече пульсировала ровной, успокаивающей болью. Физическая боль была лекарством. Она заглушала другую, новую, непонятную боль — ту, что сидела глубоко в груди, сжимая сердце тисками. Каждый удар молота о манекен был попыткой выбить из себя ее образ, звук ее смеха, который теперь принадлежал не только мне. Но железо лишь отвечало глухим звоном, возвращая мне мое же бессилие, пока я не понял: выбить нельзя. Можно лишь приручить, заключить в стальные объятия воли и сделать своим союзником в этой тихой войне, где нет места для честных сражений, только для терпения и стратегии. Я больше не метался. Не рвал двери. Ураган внутри меня улегся. Я принял ее. Эту ревность.

Вернулся к той самой двери. Она была закрыта. Я не чувствовал больше ее смятения, ее стыда. Чувствовал лишь сон полного истощения. Стоя там, я осознал всю призрачность границ, что нас разделяли. Дверь была всего лишь куском дерева и металла, не способным удержать ни мысль, ни чувство, ни ту невидимую нить, что связала нас с момента первой встречи.

Я стоял. Дышал. И принимал реальность. Он — король. Он имеет право. По закону. По договору. По силе. Я — генерал. Я — страж. Я — друг. Мои чувства, мой зов крови — ничто перед лицом долга. Попрать долг — значит, предать свой клан, своих предков, все. Но. Он не имеет права на ее душу. Ее нельзя взять силой или магией. Это можно только заслужить. Или отнять. И я не был готов отнимать, ибо это сделало бы меня хуже него, уничтожило бы те хрупкие ростки доверия, что она, сама того не ведая, посеяла во мне. Моя задача была иной — быть тем плодородным грунтом, в котором эти ростки смогут укорениться и расцвести, вопреки ядовитым испарениям двора и холодному расчету моего повелителя.

Я отступил от двери. Мое решение было принято. Я не буду ломать его правила. Я буду играть в них. Но по-своему. Он хочет, чтобы я смотрел? Хорошо. Я буду смотреть. Но я буду смотреть не на него. На нее. Я буду тем, к кому она сможет прийти, когда его холод и расчет станут невыносимы. Тем, кто поймет ее боль, ее гнев, ее смятение — потому что я чувствую то же самое. Я не буду отбирать ее у него. Я буду ждать, пока она сама не поймет, что ему нужна лишь ее покорность. А мне… Мне нужна она. Вся. И я буду ждать. Я буду подобен скале, о которую разбиваются волны времени и интриг, стоящей незыблемо в ожидании того единственного мига, когда ее взгляд встретится с моим и в нем не будет ни тени сомнения, лишь чистое, осознанное решение.

Я развернулся и пошел в свои покои. Мне нужно было очистить рану, перевязать ее. Завтра я должен быть в форме. Я должен быть сильным. Незыблемым. Для нее. Каждая затянувшаяся царапина, каждый заживший синяк должны были стать напоминанием не только о перенесенной боли, но и о выдержке, о способности к восстановлению, о той внутренней силе, что не даст мне сломаться под тяжестью предстоящих испытаний.

Коридоры дворца тянулись бесконечной чередой одинаковых арок и переходов, но я знал здесь каждый камень. Сотни раз я проходил этим путем, возвращаясь с тренировок или совещаний, и всегда стены дышали спокойствием. Сегодня же они давили. Каждая тень, каждый отблеск факела казались насмешкой над моим новообретенным спокойствием. Я поймал себя на том, что считаю шаги. Раз, два, три, четыре… Сбился. Начал заново. Детская привычка, оставшаяся с тех времен, когда я мальчишкой впервые попал в этот лабиринт и боялся заблудиться. Теперь я боялся заблудиться в себе.

По пути я встретил двух стражей-дроу. Они склонили головы в поклоне. Я кивнул в ответ, и мой взгляд был спокоен. Пусть думают, что я смирился. Пусть думают, что я принял свою роль. Эта иллюзия была моим лучшим доспехом, моим тайным оружием. Под маской покорного слуги они не увидят бдения тигра в засаде, не почувствуют напряженной тетивы лука, готовой в любой миг выпустить стрелу моей воли.

Но когда их шаги затихли вдалеке, я позволил себе остановиться и прислониться спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Воин не имеет права на слабость, но иногда даже самому закаленному клинку нужна передышка перед долгой битвой. Я вспоминал ее лицо, когда она смотрела на меня сегодня утром. В ее взгляде не было того, что я так боялся увидеть — ненависти. Что-то такое, от чего внутри все переворачивалось, но одновременно давало надежду. Она видела во мне не просто генерала, не просто стража. Она видела того, кто способен понять.

Я оттолкнулся от стены и продолжил путь. В голове всплывали обрывки разговоров, случайно услышанных за последние дни. Шепотки за спиной, когда я проходил мимо придворных дам. Их взгляды — оценивающие, любопытные, иногда откровенно насмешливые. Они знали. Они всегда всё знают раньше всех. Их тонкие носы чуют любовь так же остро, как падаль чуют стервятники. Им было весело наблюдать за мной — северным варваром, генералом, который вдруг потерял покой из-за какой-то чужеземки, привезенной королю неизвестно откуда.

Но пусть смеются. Пусть судачат. Их смех — это ветер, который не способен поколебать скалу.

В своей комнате я снял окровавленную повязку и омыл рану. Вода в тазу окрасилась алым, и я смотрел на эти разводы, как смотрят на карту будущего. Каждая капля крови напоминала о том, что я жив. Что моя плоть еще способна восстанавливаться, затягивать раны, делать меня сильнее. Я провел пальцем по краю раны — острая боль пронзила плечо, и я улыбнулся. Хорошо. Значит, нервные окончания целы. Значит, завтра я смогу держать меч.

Посмотрел на свое отражение в поверхности воды в тазу — искаженное, изможденное, но с новым огнем в глазах. Это был