Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский Страница 17

В холле стало очень тихо.

— Вот, — сказал Денисов, поднимая папку. — Любая нештатная ситуация, и ты летишь.

— Я не летел, — заявил Феликс.

— Ты пролетел восемь метров, — указал Денисов.

— Я сменил позицию, — настаивал комендант. — Резкий звук снизу означает падение или нападение, старший обязан выйти на точку обзора.

Денисов был прав. И он подсветил проблему, которая сначала была не так очевидна.

— В субботу ты будешь заперт, — строго обозначил я.

— В подсобке лететь физически невозможно, там метр восемьдесят от стены до стены и полки.

— Взлететь на полку ты сможешь. И этого хватит.

— Кому хватит? — спросил Феликс.

— Быку, — сказал я.

Феликс замолчал.

— Дверь подсобки деревянная и выходит прямо в холл, — сказал я. — От места, где встанет бык, до неё четыре метра. Хлопанье крыльев через такую дверь слышно, я вчера проверял, пока ты стучал. Ему не надо тебя видеть, ему достаточно услышать. На том видео он пошёл в опору голубятни оттого, что сверху хлопнул один голубь.

— Один, — повторил комендант.

— Обычный сизый голубь весом в триста граммов, — сказал я. — А ты весишь три кило и хлопаешь так, что у Любы прыгают ручки в стакане.

Феликс распушился и сложил перья обратно.

— Все совы летают бесшумно, — сказал он с достоинством. — Это общеизвестно.

— Это нормальные совы, — согласился я. — А ты магическая химера, которая шлёпает крыльями, как тюлень в цирке.

Саня прыснул в кулак.

Ксюша попыталась не смеяться, не справилась и ушла за стойку разглядывать журнал записи.

— Прошу отразить оскорбление, — возмутился Феликс.

— Отражено, — сказал Денисов, не поднимая головы и сдерживая смех.

— А Паскаль? — сказала вдруг Ксюша из-за стойки.

Все посмотрели наверх.

— У него тоже крылья, — сказала Ксюша. — Мы же видели, он их раскрывал, когда они с Феликсом дрались из-за бутерброда.

На шкафу шевельнулось.

Паскаль проступил из стены и пошёл вниз, меняя цвет на тёмно-зелёный с красными пятнами по хребту, что у него означает крайнюю степень оскорблённого достоинства.

— Я ими не хлопаю, — сказал он.

— А что ты ими делаешь? — спросил я.

— Я их раскрываю, когда есть настроение.

— Беззвучно?

— Абсолютно.

— Паскаль, — сказал я. — Я стоял в двух метрах. Ты раскрылся со звуком, с каким раскрывают старый зонт. Хлопок и щелчок.

— Щелчок это сустав, — сказал Паскаль. — За суставы я не отвечаю.

— Бык тоже не будет разбираться, чей это сустав, — сказал я. — В общем ты тоже представляешь опасность. Случись что-то неожиданное — а зная наше везение, оно обязательно случится — и мы потом будем отскребать кого-нибудь от эфирографа.

Дальше я объявил решение, потому что обсуждать тут было нечего.

— Оба летающих едут ко мне домой, — сказал я. — Сегодня вечером я забираю вас обоих, вы ночуете у нас и сидите там всю субботу. Возвращаетесь в воскресенье утром.

— А рация с ошейником? — спросил Феликс.

— Рация остаётся в клинике, — сказал я. — Операция «связь из подсобки» отменяется.

Комендант выпрямился и какое-то время молчал.

— Требую внести в журнал, — заявил Феликс.

— Диктуй, — сказал Денисов.

— «Изменение диспозиции по инициативе руководства. Причина: несовместимость коменданта с посторонним зверем четвёртого уровня по акустическому признаку. Инициатива личного состава отсутствует».

— Записываю, — пробормотал Денисов.

— И про хамелеона отдельной строкой, — повысил голос Феликс.

— «Аналогично по хамелеону», — вздохнул Денисов.

— Не аналогично, — парировал Паскаль с середины стены. — У меня другое основание. У него крылья, а у меня суставы.

— «Аналогично по хамелеону, с особым мнением хамелеона».

— Вот теперь верно, — сказал Паскаль.

Из прохода послышалось негромкое:

— А кто старший по холлу на ночь?

Нюша спросила это, не двигая ничем, кроме глаз. Феликс развернулся к ней.

Осматривал он её долго, сверху донизу, обвёл взглядом стойку, вернулся и проверил ещё раз, и всё это время в холле никто не говорил.

— Она, — сказал комендант.

Нюша задрала пятачок и встала ещё прямее.

— Я оправдаю доверие, — сказала она.

— Молчи, — сказал Феликс. — Ты в роли.

* * *

Из смотровой я вышел в два, снимая перчатки на ходу.

Утро прошло конвейером. Кролик с отросшими коренными зубами, две прививки и Кисель, на котором я потерял двадцать минут, потому что котёнок третий раз подряд отказывался от шприца, пока Ксюша не догадалась подогреть смесь до температуры тела.

У стойки меня ждала Люба. Она посмотрела на пустой коридор и поманила меня пальцем.

— Звонил Пахомов, — начала она.

Я бросил перчатки в бак.

— Когда? — спросил я.

— В час десять, — сказала Люба. — Я записала. Михал Алексеич, он пьяный был.

— Уверены?

— Та я что, пьяных не слыхала? — сказала она. — Он слова тянул и дышал в трубку. И громко очень говорил, знаете, как говорят, когда сами себя подзаводят.

— Что хотел?

— Дату, — сказала Люба. — Требовал, чтоб я ему прямо сейчас назвала день, когда зверя вернут. Я говорю, четырнадцать суток карантина. А он мне такое сказал, что я записывать не стала.

— И правильно. А что записали?

Она взяла листок из-под стакана с ручками.

— Если вкратце, — сказала Люба. — «Я на вас жалобу уже накатал». И потом ещё: «Добрые люди подсказали, куда нести».

В холле стало тихо.

Я взял листок и прочитал сам, потому что на слух и глазами это читается по-разному.

— Так и сказал? Добрые люди?

— Да, — сказала она. — Я переспросила, какие такие добрые люди. А он засмеялся и бросил трубку.

Я положил листок на стойку и стал считать.

Мшистого я принял поздним вечером в понедельник позапрошлой недели и в ту же ночь завёл карту с отметкой о поступлении неизвестного животного. Четырнадцать суток от этой даты. Я сложил, проверил себя и получил среду.

— Среда, — сказал я вслух.

— Что среда? — спросила Люба.

— В среду у Мшистого кончается карантин, — сказал я. — С этого дня удерживать его на законных основаниях я больше не могу. Владелец опознан по чипу, зверь оформлен на него, и требование вернуть его становится законным.

За спиной открылась дверь ординаторской.

Денисов подошёл, ничего не спрашивая, достал из папки серый лист с оттиском вместо марки и положил его рядом с запиской Любы.

Я посмотрел на дату.

— Значит в четверг его нужно отпускать, — сказал Денисов.

— Да, — кивнул я.

Люба перевела взгляд с одного листа на другой.

— Так вы ж сказали среда, — не поняла она.

— На следующий, — сказал я. — Среда последний, в четверг отпускаем.

Оба листа я повернул к себе, потому что мне нужно было увидеть их рядом.

В среду кончается моё право держать зверя. В четверг приезжает Комарова.

— Кирилл, — сказал я негромко, потому что в коридоре уже сидели двое. — Скажи мне, я всё правильно понимаю?

— Вы всё правильно понимаете, — сказал Денисов.

— Журналы она