Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский Страница 16

— Спасибо, — сказала Смолина. — Не вешайте трубку, я запишу дословно.

Она записала всё, что он сказал, без сокращений, и в конце попросила его повторить время и продолжительность, чтобы сверить.

— Четыре ноль три, сорок секунд, — повторил Геннадий Палыч.

— Записано, — отозвалась Смолина. — Ложитесь спать. И спасибо вам.

Она положила трубку.

В холле было тихо. Пуховик уже опустил голову обратно на плед. Феликс на спинке стула развернулся к ней и молчал.

Смолина придвинула журнал дежурства.

«04:05. Звонок Г. П., адрес Гражданка. Отключение дворового освещения в 04:03, продолжительность сорок секунд, все три фонаря одновременно. Наблюдение из окна, непрерывное. Со слов звонившего: во дворе за всё время отключения не находилось ни людей, ни транспорта, ни животных».

Она перечитала запись.

Потом поставила время, подпись и добавила снизу ещё одну строку.

«Сообщено будет передано Покровскому в 08:00. Оснований для подъёма ночью нет».

Ручку она положила рядом с журналом и посмотрела на тёмное окно.

Глава 6

Смолина ждала меня в ординаторской.

Только я вошёл, она сразу развернула ко мне журнал дежурства.

— Четыре ноль пять, — сказала она и стала читать. — Звонок Геннадия Палыча, адрес Гражданка. Отключение дворового освещения в четыре ноль три, продолжительностью сорок секунд, все три фонаря одновременно. Наблюдение из окна, непрерывное.

Она подняла взгляд.

— Со слов звонившего, — продолжила Смолина, — во дворе за всё время отключения никто не находился.

Я сел и взял журнал.

— Записывали дословно? — спросил я.

— Дословно, — кивнула она. — Потом попросила повторить время и продолжительность и сверила. Он считал вслух до сорока, чтобы не сбиться.

Из холла донёсся голос Любови Степановны.

— Та я вам русским языком объясняю, на после обеда! — говорила она в трубку. — Утром у нас плановые, они за неделю записывались. Приезжайте в два, и без очереди пойдёте.

Я дочитал запись до конца и положил журнал.

— Почему вы меня не разбудили? — спросил я.

— Зверя во дворе не было. Ехать было не к кому и спасать некого. На улицу Геннадию Палычу вы выходить запретили, он и не собирался. Всё, что вы могли сделать в четыре утра, это не спать.

— Правильно сделали.

— Я знаю.

Пуховик обошёл стол, лёг в дверях поперёк прохода и вытянул лапы. Делал он так с того дня, как в ординаторскую повадилась заглядывать Нюша, и с тех пор вход у него был закрыт по умолчанию.

Я откинулся на спинку и стал думать вслух, потому что молча у меня в таких случаях выходило хуже.

— Вчера у меня была связка, — сказал я. — Двор гасят затем, чтобы зверь прошёл. Сорок секунд, ровно столько, сколько нужно барсуку на восемьдесят шагов от угла дома до подъезда. Я эту связку вчера всем изложил и был ею доволен.

— Она красивая, — согласилась Смолина.

— Она была красивая, — помотал головой я. — Сегодня двор погасили на те же сорок секунд, и во дворе никто не прошёл. Значит, свет гасят по какой-то своей причине, и зверь тут ни при чём.

— Или зверь в этот раз не пришёл, — сказала она.

— Или так, — согласился я. — И это хуже всего, потому что оба объяснения сходятся с фактами одинаково, а фактов у меня по-прежнему два.

В дверях с папкой появился Денисов.

Пуховик убрал лапу, пропустил его и положил обратно.

— Кирилл, — сказал я. — Слушай и запоминай. Тема «зова» замораживается до воскресенья.

Денисов остановился.

— То есть как замораживается? — спросил он.

— Так, — сказал я. — Никому не звоним, никуда не едем, никого не расспрашиваем и новых теорий не строим. Завтра в клинике будет Гадицкий. Держать в голове две вещи сразу я не умею и вам не советую. Лучше сосредоточимся на нем.

— А наблюдение?

— Наблюдение остаётся. Геннадий Палыч смотрит из окна и записывает время. Роман держит барсука дома, на улицу не выпускает. Если ночью снова погаснет, дежурный записывает и до утра меня не будит.

— Понял, — кивнул он.

— В воскресенье садимся и все разбираем, — сказал я.

Денисов взял журнал со стола и молча отнес, снял копию с нужной страницы, вернулся, пробил лист дыроколом и вложил в свою папку третьим по счёту.

Копию он положил перед Смолиной.

— Екатерина Андреевна, — сказал Денисов. — Распишитесь вот здесь.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что журнал это внутренний документ, — сказал он. — А ваша подпись на копии делает вас человеком, который лично принял сообщение и лично его записал. Если однажды напротив сядет человек в форме, разница выйдет большая.

Смолина взяла ручку и расписалась.

— Как под свидетельским, — сказала она.

— Именно, — кивнул Денисов.

Держалась она ровно, но белки у неё были в красных прожилках.

— Домой, — велел я.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — У меня в одиннадцать Кисель.

— Киселя я посмотрю сам, — ответил я. — Вы отработали ночь, правило мы вводили не для красоты.

— Правило вы вводили для меня, — сказала она.

— Для клиники, — уточнил я. — Завтра вы нужны мне с ясной головой на весь день. Спите до трёх и не заводите будильник.

Она подумала и встала.

В коридоре звякнула молния переноски.

— Михал Алексеич! — крикнула Люба. — Первая пришла, они уже разделись!

* * *

Без двух минут час холл был пустой.

Окно в расписании Люба держала железно. Двоих она с вечера сдвинула на после обеда, а одного вообще на понедельник.

Я встал у стойки и проверил диспозицию.

Саня стоял у двери, в чистом халате, с руками по швам. Нюша замерла в проходе и смотрела в одну точку. Пуховик лежал на пледе слева от входа.

Паскаль сидел на шкафу серо-жёлтый, под цвет стены, из чего следовало, что он на месте.

Феликс ждал на антресоли с девяти ноль-ноль, потому что раньше срока он принципиально никуда не уходил.

Все было готово к репетиции.

— Пошли, — сказал я.

Денисов вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь и постучал.

— Кто там? — спросил Саня.

— Он не почтальон, — одернул его я. — А ты не у себя дома! Открываешь дверь и здороваешься.

Саня открыл.

Денисов играл всерьёз, с папкой под мышкой и той быстрой походкой, какой ходят по чужим учреждениям, когда уже опаздывают. Он дошёл до середины холла, повернулся к стойке, и папка выскользнула из-под руки. Она ударилась о плитку плашмя, и хлопнуло так, что у стойки подпрыгнул стакан с ручками.

С антресоли захлопали крылья.

Феликс слетел с места, прошёл над всем холлом и сел на стойку. В закрытом помещении крупная птица звучит тяжело, и таких взмахов было четыре или