Архитектор Душ VIII - Александр Вольт Страница 17

— Где гарантии, что эти «союзники» не воткнут нож в спину, как только ветер переменится? — спросил я тихо, но жестко. — А так — когда знаешь, что перед тобой враг или недоброжелатель, ты всегда настороже. Ты не поворачиваешься к нему спиной. Ты ждешь удара. Это честнее и безопаснее.

Отец замер. Тень пробежала по его лицу. Он понял, о ком я говорю. Рана от предательства Волкова еще не зажила, и, наверное, не заживет никогда.

— Все равно без друзей туго, Виктор, — сказал он глухо, глядя в пол. — Одному в этом мире не выстоять. Волки загоняют одиночек.

— Без друзей — да, — согласился я, вспоминая Корнея, который уже прикрывал мою спину. Вспомнил Алису и Лидию, которые готовы были идти за мной в огонь и в воду, несмотря на то, что я принес в их жизнь хаос. Вспомнил Шаю, которая пошла против своих инструкций, чтобы помочь мне. — Без друзей человек мертв.

Я посмотрел отцу прямо в глаза.

— Но друзья, пап, — это те, кто не предадут. Те, кто встанет рядом, когда весь мир будет против тебя. А союзники… — я пренебрежительно махнул рукой. — Союзники — это всегда что-то временное. Это сделка. Сегодня им выгодно быть с тобой, завтра — против тебя. Щедрин был бы союзником, пока ему это выгодно, но он никогда не стал бы другом. Так стоит ли жалеть о том, что мы не заключили сделку с дьяволом, который при первом удобном случае продал бы нас за тридцать монет?

Отец молчал долго. Он смотрел на меня, и в его взгляде я видел странную смесь боли и уважения. Он видел перед собой не того мальчика, которого отправил в ссылку двенадцать лет назад. И даже не того пьяницу, каким я был недавно.

— Ты стал жестким, Виктор, — наконец произнес он. — Иногда мне кажется, что даже слишком. А еще ты изменился… словно стал другим человеком.

Я пожал плечами.

— Говорят, что люди не меняются. Я склонен считать иначе. Обстоятельства вынуждают менять подход и взгляды, а, следовательно, и привычки. Ладно, думаю, хватит нам с тобой за эти два дня философии и тяжелых размышлений. Пошли отдыхать. Доброй ночи, отец.

— Спокойной ночи, сын, — тихо ответил он, оставаясь сидеть у незажженного камина с бокалом бренди в руках.

Я поднялся к себе. Усталость навалилась с новой силой. Выходные закончились, завтра понедельник. Работа. Морг. Трупы. Упыри, культисты, загадки.

Моя нормальная жизнь.

И, черт возьми, как же я рад, что мне не нужно больше слушать стихи об умирающих лебедях. Лучше уж привычный запах формалина, чем этот тошнотворный аромат лилий.

Глава 6

Понедельник начался не с кофе и даже не с лучей солнца, пробивающихся сквозь шторы, а со звука будильника, который, казалось, сверлил дыру прямо в моем мозге, причем очень тупым сверлом.

Я открыл один глаз. На часах было семь ноль-ноль.

Тело ощущалось так, словно вчера меня не развлекали светскими беседами и классической музыкой, а использовали в качестве тарана при штурме крепостных ворот. Мышцы затекли от сидения на неудобных стульях, голова гудела от переизбытка информации и фальшивых улыбок, а веки казались тяжелее чугунных люков.

Первым и самым естественным желанием было швырнуть телефон в стену, натянуть одеяло на голову и провалиться обратно в спасительную темноту сна. Организм, измученный выходными, которые оказались тяжелее будней, требовал пощады. Он шептал: «Виктор, ты граф. Ты наследник. Тебе не нужно никуда идти. Спи. Пусть мир подождет».

Соблазн был настолько велик, что я даже позволил себе закрыть глаза на пару секунд, представляя, как блаженно будет проспать до обеда.

Но тут же перед внутренним взором всплыл другой образ.

Прошлое тело. То, которое я получил в «наследство». Истощенное, с трясущимися руками, с запавшими щеками, серым лицом и вечным запахом перегара. Тело человека, который слишком часто говорил себе: «Завтра. Сделаю это завтра. А сегодня еще посплю, еще выпью, еще немного пожалею себя».

Этот образ подействовал лучше ведра ледяной воды.

Дисциплина.

Это слово часто понимают неправильно. Думают, что это муштра, маршировка на плацу или отказ от удовольствий. Нет. Дисциплина — это стержень. Это способность делать то, что должно, тогда, когда тебе этого совершенно не хочется. Это единственное, что отделяет мужчину от размазни, а профессионала от любителя.

Без нее я скачусь обратно и вернусь к состоянию овоща, зависимого от химии. И этого я не мог допустить. Ни за что.

Я резким рывком, чтобы не дать себе времени передумать, сел на кровати. Голова слегка закружилась, но я проигнорировал это.

— Подъем, Ваше Сиятельство, — прохрипел я сам себе в тишину комнаты. — Труба зовет.

Холодный душ окончательно выбил остатки сна из организма, заставив кровь бежать быстрее. Бритье, выбор рубашки, привычный узел галстука… Все это постепенно вводило в колею.

Завтрак прошел в относительной тишине. Отец еще спал — видимо, возраст все же брал свое, и два дня светской жизни вымотали его сильнее, чем меня. Девушки тоже выглядели сонными, уткнувшись в свои тарелки. Мы перекинулись парой дежурных фраз, но никто не горел желанием развивать беседу. Все понимали: понедельник день тяжелый, и тратить энергию на пустую болтовню сейчас непозволительная роскошь.

Дорога до офиса пролетела незаметно. Город был серым, укутанным в утреннюю дымку, люди на остановках выглядели хмурыми и недовольными. В принципе, я разделял их чувства особенно после таких выходных.

Высадив девушек у входа и припарковав «Имперор» на стоянке для служащих, я вошел в здание.

Я прошел в свой кабинет, кивнул Игорю и Андрею, которые уже что-то строчили в журналах, и рухнул в кресло.

Работа захватила сразу. Отчеты по выходным, пара текущих экспертиз, согласование графиков. Рутина затягивала, позволяя мозгу переключиться с заевших мелодий скрипок на что-то конкретное и полезное.

Ближе к середине дня, когда я уже планировал сделать перерыв на обед, на столе зазвонил внутренний телефон.

— Громов, — ответил я, зажимая трубку плечом и продолжая подписывать акт осмотра.

— Виктор Андреевич, — раздался в трубке голос секретарши, чуть более официальный, чем обычно. — Вас ожидает Евгений Степанович. Просил зайти как можно скорее.

— Что-то срочное? — уточнил я.

— Не могу знать. Сказал, дело государственной важности.

Я хмыкнул, положил трубку и посмотрел на Лидию. Она вопросительно подняла бровь.

— Докучаев вызывает, — пояснил я, вставая. — Говорит, государственная