7 крестражей Маши Вороновой. Часть 2 - Галина Мерзлякова Страница 16

Курама двинулся вперед, и я, естественно, за ним. Пройдя под огромным сводом арки, украшенной резьбой в виде паутины, я, чуть посторонившись, увидела мужчину, сидящего на каменном троне. Его без сомнения можно было назвать красивым. Даже надменный и презрительный взгляд не умалял его красоты, придавая мрачное очарование безумному чудовищу. Последнее в его облике больше ничего не выдавало — просто знание того, что именно сюда унесли коконы с людьми, наводило на мысль, что ничего хорошего людей и, разумеется, моих спутниц не ждет.

Черные волосы мужчины, собранные в высокий хвост, закрепленный черной короной, расползались по черно-красному одеянию и превращались в подобие паучьих лап, которые росли, возможно, из-за спины мужчины — по крайней мере, мне было непонятно, где еще волосы, а где уже мохнатые лапки. На каменном полу, облокотившись на ступеньку трона, сидела жрица. Пустой, ничего не выражающий взгляд был неотрывно обращен к мужчине на троне. Длинные белые волосы ложились на плечи, стекали по спине, потом струились по полу, словно паутина. Золотые и нефритовые украшения, кое-как вставленные в небрежный пучок, грозились вот-вот вывалиться. Жрица больше напоминала куклу, которую, наигравшись, отбросил бессердечный хозяин, — никакого величия, никакой жизни. В углах зала статуями замерли десятки носильщиков, то ли не смея, то ли не имея возможности шевельнуться. «М-да, уж не думала, что бог одолжит кому-то свою стражу», — промелькнуло у меня в голове.

— Чжи Чжу, — Лис откровенно скривился. — Нас и в лучшие времена сложно было назвать друзьями. А ты, я погляжу, неплохо устроился, заделавшись богом.

— Куда лучше, чем ты, решивший, что печать в столь убогом сосуде спасет тебя от безумия, — фыркнул «бог», облокотившись на подлокотник. От его позы веяло расслабленностью и некоторой небрежностью. Нас всерьез он совершенно не воспринимал. Хотя я старалась укрыться в тени Курамы, меня без труда заметили.

— О, — в голосе «бога» появились заинтересованные нотки; он, кажется, даже привстал с трона, а в глазах жрицы в этот момент зажегся странный огонек, и она, выгнувшись, уставилась на меня пустыми белыми глазами. — Это кто там тихонько прячется за тобой: завтрак, обед, ужин? Или ты, как та бездумная псина, решил принести присягу человеку? Я всегда говорил, что общение с пришлыми не доводит до добра. Гуманность, человеколюбие, милосердие — тьфу! Заразишься этим — и ты уже не великий демонический зверь, а жалкий меховой коврик. Впрочем, тебе ли, запечатавшему безумие и большую часть своей силы, еще и хозяйку заводить? Совсем же в ничто превратишься. О, это будет забавно. Курама, который пал так низко, что его жизнь дешевле травы. — Мужчина разразился смехом, буквально захлебываясь, словно ему рассказали что-то очень смешное, но лично я не находила в его словах ничего, что могло бы так рассмешить хоть кого-то, кроме него. Я также не понимала, как сдерживается Курама, когда его так оскорбляют. Но от лиса совершенно не веяло ничем, кроме спокойствия.

— Чжи Чжу, ты слишком много говоришь. — В голосе лиса сквозила такая усталость и обречённость, что я поймала себя на мысли, что иногда похожим тоном говорю с Юлань, когда применять меры физического воздействия нельзя, но очень хочется. — Верни мне… — Курама задумался и перевел взгляд на меня; кажется, он не был уверен в том, что мне нужна госпожа Ма Ша в теле Юлань. Будды и все демоны, я и сама порой была не уверена в этом, но… Я тяжело вздохнула, и лис, прекрасно поняв значение моего вздоха, продолжил: — Ты вернешь мне трех человек, которых сегодня ночью притащили твои пауки, и мы мирно разойдемся еще на тысячу лет.

Мне хватило ума не возмущаться и загнать свои возможные возражения глубоко внутрь собственных мыслей. Да, как член праведной секты я должна настоять на спасении как можно большего числа людей, но и умирать мне тоже не хотелось. Думаю, я смогу справиться с тяжестью на душе и не впасть в демона от мысли, что оставила на корм Великому демоническому зверю множество неповинных людей. К тому же, встретившись со своими старейшинами, я обязательно обозначу им эту проблему, и она будет довлеть уже над ними. Да и так будет результативнее, чем пытаться победить своими весьма скромными силами на вражеской территории.

Чжи Чжу буквально захлебнулся смехом. Несколько ударов сердца царила гнетущая тишина.

— А ты остряк, Курама, — медленно цедя каждое слово, заговорил паук. — Спустя тысячи лет ты приходишь и что-то требуешь?! Ты все еще мнишь себя вторым по силе? Величайшим из лис, заслышав шаги которого, мне оставалось лишь прятаться в тени, молясь всем демонам, чтобы ты меня не заметил?! Неужели ты думал, что я по первому твоему слову смиренно склонюсь перед волей твоей и побегу исполнять приказ?! — вокруг Чжи Чжу медленно закручивался темный вихрь; казалось, его ци состояла из ненависти и ярости.

Под ветром, созданным давлением ци, трепетали рукава ханьфу и волосы; мне приходилось прикладывать усилия, чтобы даже стоя за Курамой, оставаться неподвижной и деланно спокойной. Я боялась. Сердце подкатывало к горлу и падало в бездну. Вот уже действительно страх превращает тигра в зайца. С одной стороны, я понимала, что бояться — это не стыдно, любой будет трепетать перед лицом такой мощи; с другой — презирала себя за слабость. Когда в следующий раз я встречусь с чем-то подобным, я хочу быть той, кто будет стоять впереди.

— Кажется, ты забыл, Курама, что величайшее преступление среди великих демонических зверей — покушаться на чужую еду, — усмехнулся Чжи Чжу, и давление исчезло. Он чуть пошевелился на троне и, закинув ногу на ногу, указал на меня: — Если ты отдашь мне эту девку, то, так и быть, я милосердно прощу тебя и даже позволю покинуть мои владения живым. Цени добрую волю Великого меня! Я даже не буду требовать преклонить колени перед моим троном и отбить сотню поклонов, демонстрируя смирение и собственную ничтожность!

Чжи Чжу неожиданно тонко рассмеялся, прикрывая рот тыльной стороной руки. Ему тихим подвывающим смехом вторили жрица и стражи-носильщики; со всех сторон раздался звук щелкающих жвал, словно пауки тоже вторили своему повелителю. Смех оборвался неожиданно резко.

Выражение паука резко сменилось с