Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан Страница 14

у деревянного корыта, полного холодной колодезной воды. Сливы плавают на поверхности, как маленькие фиолетовые кораблики. Малыши старательно трут каждую сливу, но больше брызгаются — вода повсюду, их рубашонки промокли насквозь и липнут к тощим тельцам, волосы мокрыми сосульками висят над глазами, но они хихикают и фыркают от восторга.

Марта и Роза устроились на ступеньках крыльца с острыми ножами. Разрезают сливы пополам — лезвие входит в мякоть с сочным чавканьем, косточка выскакивает и катится по доскам. Фиолетовый сок течет по их пальцам, капает на передники, оставляя пятна, похожие на кровь. Осы кружат над ними жужжащим облаком, пьянея от сладости, иногда садятся прямо на руки, но девочки их не боятся — просто сдувают.

— Госпожа Клара! — Томас волочет огромный медный таз, позеленевший от времени. Металл скрежещет по камням. — Дедушка Вилли в нем белье кипятил, но для варенья сойдет?

Таз помятый, с вмятиной с боку, но внутри чистый. Ставим его на железную треногу над огнем. Дрова потрескивают, стреляют искрами. Дым щиплет глаза, забивается в нос.

Сливы сыплются в таз с мягкими влажными шлепками. Сахар — драгоценный белый песок — струится между пальцев тонкой струйкой. Беру деревянную ложку, размером с весло, начинаю мешать. Сок выступает сразу, пузырится, шипит.

— А почему варенье называется вареньем? — Лили подсовывает свой испачканный палец прямо под ложку, пытаясь зачерпнуть сок.

— Потому что варится, — легонько шлепаю её по руке, оставляя липкий след.

— А можно жаренье? Жарить сливы на сковородке?

Дети заливаются смехом. Тесса демонстративно засовывает в рот целую сливу, щеки раздуваются:

— А можно сыроенье! Просто есть и всё!

Варенье начинает булькать — сначала лениво, потом все яростнее. Густые пузыри лопаются с чмокающим звуком, брызги летят во все стороны. Пена поднимается розовой воздушной шапкой. Снимаю её деревянной ложкой, и дети мгновенно выстраиваются в очередь — каждый тянет палец к пенке, толкаются локтями.

— Моя очередь!

— Нет, моя!

И тут происходит то, чего не должно происходить.

Варенье вдруг густеет. Не постепенно, как положено — час, другой уваривания — а прямо на глазах. Только что было жидким, плескалось, а теперь тянется за ложкой густой лентой, как растопленная карамель.

— Ого! — Марта наклоняется над тазом так низко, что её косы чуть не макаются в варенье. — Точь-в-точь как у мамы!

— У вашей мамы варенье само густело?

— Только когда она была счастливая-счастливая! — Роза улыбается, и на щеке у неё появляется ямочка. — Она говорила, что сладости чувствуют сердце. Если готовишь с радостью — все получается вкуснее.

Варенье чувствует сердце. Ага. В этом замке, похоже, вообще всё чувствует.

Разливаем по банкам — стекло обжигает пальцы, но терпимо, будто банки сами регулируют температуру. Лили тянется поставить свою банку на стол, но она выскальзывает из липких рук…

БДЫНЬК!

Банка падает на камни. Все замирают, ждут звона разбитого стекла.

Но банка подпрыгивает, как резиновый мячик, и весело катится по двору.

— Она живая! — визжит Тесса. — Ловите её!

Дети бросаются в погоню. Банка катится, подпрыгивает на неровностях, уворачивается. Наконец Томас настигает её у ворот — целехонькая, даже царапины нет.

Небьющееся стекло. Что дальше — летающие ложки?

К обеду мы грязные, липкие и абсолютно счастливые. Двадцать банок варенья выстроились на полке, как фиолетовая армия. У всех синие рты, даже у Томаса, который клялся, что он слишком взрослый для воровства слив из таза.

Вечером сижу на крыльце, грею ладони о чашку с чаем. В него добавлена ложка свежего варенья — сладость обволакивает язык, оставляет послевкусие лета. Дети уже спят, измученные сливовой битвой.

Завтра пятница. Марта напомнила про западное крыло — сколько комнат пустует в этом огромном замке? Интересно, что мы там найдем?

Засыпаю с мыслями о завтрашних открытиях, а снится почему-то Отто — стоит в саду, ест сливу, сок стекает по подбородку…

Утро пятницы начинается с чихания — Тесса забралась на чердак еще до завтрака и теперь фыркает, как кот, которого ткнули в перец.

— АПчхи! Там! Апчхи! Столько! АПЧХИ! Пыли!

— Вот и отлично, — говорю, наливая ей молока. — Раз начала разведку, продолжим всей армией. Западное крыло ждет!

— Там страшно, — Лили прижимается к Марте, маленькие пальчики вцепились в её рукав. — Госпожа Агата говорила, там потолки падают.

— Госпожа Агата много чего говорила, — отмахиваюсь.

Идем строем — я впереди со свечой, хотя утро ясное. За мной Томас с метлой, как с копьем. Девочки несут тряпки и ведра, малыши держатся друг за друга.

Западное крыло встречает нас тишиной и пылью. Пыль везде — толстым слоем на полу, как первый снег, паутина свисает с потолка серебряными занавесями, в углах что-то шуршит — мыши или просто сквозняк?

Томас распахивает первое окно — петли взвизгивают, как раненое животное. Солнечный свет врывается широким столбом, и в нем танцуют миллиарды пылинок, как золотая метель.

— Смотрите! — Тео замер в дверях третьей комнаты.

Заглядываем — и у меня перехватывает дыхание.

Детская. Настоящая детская, будто время здесь остановилось лет сто назад. У стены выстроились деревянные лошадки — гнедые, вороные, в яблоках, с настоящими гривами из конского волоса. На полках восседают куклы в пышных платьях, смотрят стеклянными глазами, которые, кажется, следят за нами. В углу — обручи, мячики из кожи, оловянные солдатики в красных мундирах.

— Можно? — Грета тянется к кукле в голубом бархатном платье, пальчик дрожит от желания.

— Бери, милая.

Она поднимает куклу так бережно, будто та из хрустального стекла. Прижимает к груди, и глаза у Греты становятся мокрыми.

— У меня была похожая. Когда мама была жива.

Робин хватает деревянную саблю, взмахивает:

— Я рыцарь! Защитник замка!

— А я дракон! РРРР! — Тесса бросается на него, и они катаются по пыльному полу, поднимая облака.

Томас стоит у полки с солдатиками, и я вижу, как он осторожно, одним пальцем, трогает кавалериста на коне.

В углу — сундук. Дуб почерневший от времени, железные углы проржавели. Открываем вместе с Мартой — крышка поднимается со скрипом, будто стонет.

Запах нафталина и лаванды бьет в нос. Внутри — одежда, но не простая. Бархат, шелк, кружева тончайшей работы. Платьица для девочек с вышивкой золотой нитью, камзолы для мальчиков с серебряными пуговицами.

— Это не для сирот, — шепчет Роза, гладя зеленое платье. Ткань шуршит под пальцами. — Это для благородных детей.

— Может, когда-то в приюте жили дети из обедневших дворянских семей? — предполагает Томас. — Дедушка Вилли говорил, что при леди Маргарет здесь было по-другому. Может, тогда и благородные сироты были.

Значит, замок помнит разные времена и разных детей.

— Примеряйте, — говорю. — Что подойдет — носите.

Марта