Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Даниэль Волков

Маг-целитель в… обычном мире⁈ #2

Глава 1

Мимо мясного ряда я пробирался быстро, боком, прикрывшись сумкой и дыша ртом, потому что к вечеру субботы запах там стоит сплошной стеной. Пять шагов, и я буду на улице…

— Сынок! Стой! Куда без хлеба пошёл?

Ашот подловил меня у самого прохода, хотя минутой раньше громоздил ящики, стоя ко мне спиной. За всю осень проскочить не вышло ни разу, и я давно подозреваю, что где-то на затылке у него есть отдельный глаз, приставленный лично ко мне. Пришлось остановиться и сделать лицо человека, который никуда не торопится.

— Держи. — Он оторвал кусок газеты и впихнул мне лаваш прямо в руки. — Внутри сыр. Не спорь!

— Да я и не спорю. — Свёрток я упрятал за пазуху, где он через свитер грел не хуже печки, и заодно отогрел об него пальцы, за день над столиком задеревеневшие вконец. Переспорить Ашота пробовали при мне люди посолиднее, и те с тех пор стали заметно вежливее.

— Худой. — Он оглядел меня сверху вниз и остался недоволен. — Зимой худой это плохо. Мясо надо кушать, а не траву свою.

— Так я траву не ем, я её продаю.

— Продаёт он. У меня тоже трава, между прочим. Кинза, петрушка, всё своё, руками растил. Бабки мимо идут, а к тебе очередь стоит по номеркам.

— Так у тебя кинза, Ашот Варданович, а у меня от давления.

— Ц-ц-ц… Умный какой. Иди уже, темнеет.

Он уже отвернулся к своим ящикам, всем видом показывая, что разговор окончен и обжалованию не подлежит, так что я застегнулся до горла и пошёл дальше.

Темнело и правда всерьёз: в декабре тут смеркается к пятому часу, так что «поздний вечер» на нашем рынке начинается сразу после обеда. Я оглянулся на ряды: травяной уже наполовину стоял в чехлах, у мясного с грохотом роняли жалюзи, а между линиями волокли тележку с размокшим по краям картоном. Колесо у неё через раз застревало в наледи, отчего вся линия слышала, что рынок закрывается. Мне сворачиваться было проще всех, потому что столик свой складной я с октября держу у Ашота в контейнере, за что плачу ему тем, что раз в неделю выслушиваю про его колени.

Тамару Ильиничну я думал обойти по дуге, но глава травяного ряда обошла меня сама.

— Сыночка. Стой.

Она сунула мне в сумку литровую банку, тёмную на просвет, не то смородина, не то черноплодка, а следом бумажный кулёк. Банку я тут же переложил вниз, к мёду, и обложил пакетами, чтобы не звенела всю дорогу, потому что отказываться на этом ряду бесполезно, зато уложить поаккуратнее мне никто не запрещал.

— Малина сушёная. И облепиха. Не мотай мне головой, у тебя лицо серое.

— У меня лицо просто зимнее.

Она оглядела меня с ног до головы, будто перебирала вялый пучок укропа, осталась при своём мнении и заодно поправила на мне воротник.

— Зимне-е-е у него… Шапку надень, зимний ты наш!

Спорить с бабкиной мафией я перестал на давно ещё, поэтому шапку нахлобучил прямо при ней, под одобрительное шевеление всего ряда, и потопал к выходу с чувством выполненного долга. В сумке лежали три банки цветочного, забранные у пасечника в обед, уговор у нас с ним простой: три каждую субботу, я подхожу днём, он держит для меня. Сверху легли пакеты с сушёным, взятые у соседок за полцены, и подношение Тамары Ильиничны. Сумка оттягивала левую руку честной тяжестью, ради которой я на этот рынок и таскаюсь, а правой рукой я на ходу, у самых ворот, доедал Ашотов лаваш. Дневная выручка лежала ближе всего к телу, свёрнутой пачкой во внутреннем кармане, и всю дорогу я чувствовал её ребром через рубашку, тёплую и живую.

Мёда на неделю, трав на две, деньги свободные и вечер впереди. Мазь я разлил по банкам ещё в четверг, медь у меня вышла вся до последнего обрезка, значит, ночь уходит на прокачку: мышцы, потом связки, а если резерв дотянет, то и голени, к которым я всё подступаюсь третью неделю. Двадцать один процент к вечеру, запас вполне рабочий, если не жадничать и не лезть на ночь глядя туда, откуда потом отходишь сутки. Прибавьте пять кривых медяшек, рассованных по кампусу: за батарею в комнате, под скамейку во дворе, по щелям в клубе, в библиотеке и в столовой. Капают они мне свои сотые доли круглые сутки, а про них не знает в кампусе ни одна живая душа.

Хорошая, в общем, была суббота. Ровно так я себе эту жизнь и обустраивал.

От рынка до общаги пятнадцать минут автобусом, а хожу я пешком час. Причина у меня уважительная. В набитом салоне на меня разом валится полсотни чужих организмов со всеми их камнями в почках, щитовидками и застарелыми грыжами, фильтровать такое я умею плохо, а выходить на следующей остановке зелёным и с гудящей головой мне надоело ещё в сентябре. Так что своим ходом. Зимой у пешей дороги обнаружилась и приятная сторона, потому что по темноте улица пустеет, встречные попадаются редко, и к общаге я прихожу с чистой головой, чего после автобуса не случалось ни разу.

Идти и думать мне никто не мешал, а подумать было о чём. Утром на крыльце сидело восемь котов. Семеро моих, разобранных по именам и болячкам, причём у рыжего я вторую неделю тяну застарелую хромоту, и поддаётся она куда медленнее, чем мне бы хотелось. А с краю, на перилах, устроился тот тёмный крупный красавец, который объявился у меня на карнизе ещё в конце ноября, да так и не ушёл со двора. Еду он и в третий раз подряд не тронул, посидел, поглядел, как жрут остальные, и убрёл по своим делам. Здоров он до неприличия, это я прочёл с первого взгляда, ещё через стекло. Смотрел он тогда мимо меня, на стол, где лежала медь. Чей ты, морда, и что тебе тут надо? Так и не выяснил за две недели…

К гаражам я свернул, как сворачиваю каждый раз, потому что вокруг квартала переть на десять минут дольше. Во дворе за спиной не заводилась чья-то машина. Стартер провыл раза четыре, захлебнулся и затих, после чего хозяин негромко и очень содержательно высказался о морозе и о собственной жизни, а я мимоходом позавидовал человеку, у которого все