Всеслав Соло - Астральное тело Страница 69

— Пора кончать с ним! — будто подсказал Остапу Моисеевичу художник.

— Бронь! — оранул, оскалившись, Магистр.

— Бронь! — завопили все астральщики. — Бронь ему! Бронь!

Я рванулся в стену и беспрепятственно — выскочил на улицу и подумал на лету: «Бронь не сработала…».

Я летел свободно, за мною никто не гнался…

И вот я оказался уже дома, у себя в комнатке, завис над диваном и помыслил. «Да… И сегодня мне не удалось задуманное: рассекретить этих негодяев!.. Ну, да ладно, Остап Моисеевич, — еще встретимся!..»

После этих размышлений я подплыл к своему земному телу и начал привычно возвращаться в него, но не тут-то было! К моему удивлению и ужасу, я не мог этого сделать!..

«Что за чертовщина?!» — возмутился я и попробовал еще раз вернуться в свое земное тело, но и на этот раз у меня ничего не вышло!.. Потом я попробовал еще и еще, но все мои попытки вернуться обратно в земное тело оказались тщетными…

Я стал волноваться: я метался туда и сюда над своим лежащим неподвижно земным телом… И уже наступило утро, а я так и не вошел, так и не проснулся на диване…

ПРИЗРАК?

Шли томительные дни… На улице теперь с самого утра просыпалась ливневая, обильная жара, засыпала лишь в сумерки…

Врачи поставили диагноз — летаргия…

Моя мама не ездила больше в творческие командировки, после своих лекций в университете спешила скорее домой. Под ее глазами теперь появились отеки, но мама оставалась гордой пред горем, уверенной в близкой благополучности.

Она ухаживала за моим земным телом и, бывало, часами просиживала возле моего изголовья, и ей даже и невдомек было, что я в это время — все вижу. Чувствую и медленно оплываю свою комнатку, пробую дотрагиваться до вещей, прежде доступных мне, а иногда обнимаю маму, пытаюсь ее успокоить, и от этого она, случалось, вздрагивала всем телом, будто приходя в себя от дремы…

Конечно же я мог продолжать жить, и неплохо, в астральном мире, и меня, часто, так и манило — вырваться из комнатки и «надышаться» астральным всевозможьем!..

Но я ожидал чуда. Я надеялся: а вдруг как удастся мне возвратиться в свое земное тело, и потому, каждый день, и по нескольку раз, — я пытался это сделать…

…Иногда приходили врачи, а иногда товарищи, родственники, знакомые… Навещала Аня…

Но каждый день прибегала Вика и заботилась обо мне: она целовала меня в губы, а я не мог ощущать этих поцелуев, слов, ведь целовали не меня, а тот манекен, спящий слепок моей души на диване…

Однажды навестил меня и Паша Мечетов, мой друг, прозаик и поэт.

— Я же говорил, — сказал он вслух, обращаясь к моему земному телу, когда моя мама вышла на кухню приготовить для Паши чашку чая. — Не стремись к Богу, Сергей!..

Как-то приехал и Юра Божив, друг и поэт из Москвы: он часто приходил ко мне, остановился пожить у Вики.

Медленно шло время…

В один из глубоких вечеров в дверь нашей квартиры кто-то постучался, потом продолжительно просигналил звонок.

Мама уже спала… Сонная, она вышла в халате в прихожую и включила свет. Я тоже выплыл в прихожую. Но я не протиснулся сквозь стену, чтобы посмотреть первому на таинственного гостя, стоящего там, на лестничной клетке: хотелось встретить его по-земному, вместе с мамой.

Мама открыла дверь…

«Господи!.. — воскликнули все мои чувства. — Господи!..» И я заметался по прихожей в надежде: объяснить, вмешаться или еще что-нибудь!..

На пороге стояла Наташа!.. Живая, а на руках у нее был ребенок, запеленутый в легкое одеяльце!..

— Вам кого? — спросила удивленно мама у возникшей пред нею девушки.

— Я Наташа… — сказал девушка. — А это, — и она бережно откинула треугольник одеяльца, и лицо младенца обнажилось. — А это Сережина дочь, Сабина…

— А… Вы… — медленно выговорила мама.

Я замер в ожидании ответа и смотрел на Наташу тревожно.

— Жена… — тихо сказал Наташа.

КНИГА ВТОРАЯ

ИЗИДА ИЛИ ВРАТА СВЯТИЛИЩА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

ПОТОК

У окна общежитьевской комнаты литинститута, в тесноте медленного полумрака ночи ютились на скрипучих кухонных стульях двое: я и Юра Божив, мой друг и поэт. Красный светлячок сигареты плавно подлетал из пепельницы к моему лицу, на секунду вспыхивал ярче, опустошая полумрак, и снова опускался в пепельницу. Юра перебирал четки, продолжительно и однообразно мыча не разберешь что, но я понимал: Божив вымучивает кришнаитскую мантру. Шло время.

Наконец, я не выдержал: бессловесное пространство показалось мне неуютным, и я медленно заговорил, осторожно и напористо подыскивая слова.

— Какая же едкая штука! — сказал я, имея в виду исполнение мантры.

— Что? — переспросил меня Божив и тут же продолжил свое трудолюбивое бормотание.

— Ничего, — тоскливо произнес я и раздавил красного светлячка сигареты в пепельнице, — ты писал, что чтение мантры похоже на космический музыкальный инструмент.

— А разве нет? — обронил Божив свой вопрос, будто сплюнул посреди мантры, и напористо забормотал громче прежнего.

— Тише. Ты что! — воскликнул я каким-то надсадным шепотом.

Божив тотчас присмирел и оглянулся назад: на его кровати спала Вика, и я почувствовал, как Боживу это было неуловимо приятно, но долг перед мантрой, узелки слов которой он смаковал, словно леденцы, заставил его опять отвернуться к окну и зашептать, набирая обороты: «Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна, Кришна, Харе, Харе…»

Но вдруг Юра остановился…

— Все, — сказал он, облегченно улыбнувшись, — шестнадцать кругов!

Потом он включил настольную лампу, стоявшую на широком подоконнике прямо возле него, и вспыхнувший свет из-под ее искореженной, видимо от частных падений на пол, шляпки косыми лучами будто обточил, заострил и без того исхудалое лицо друга.

Вряд ли на этом бледном лице сказывалась только лишь пресловутая полуголодная студенческая жизнь, полная нервотрепок и бессонниц, — Юра подрабатывал дворником, и, в общей сложности, со стипендией вместе, у него выходило, надо полагать, рублей сто пятьдесят в месяц, да и родители не забывали о сыне, поддерживали посылками. Конечно же нервотрепки и бессонницы несомненно потрудились над теперешним обликом Юры. Но эти, будто влизанные, крупные скулы говорили еще и о другом.

— Смотри, как ты похудел! — сказал, не удержавшись, я, тем самым подытожив свои размышления. — Не ешь калорийную пищу, дубина, бормочешь, будто старуха-колдовка… так и какую-нибудь болезнь уговорить к себе в постояльцы недолго!