Дети Памяти - Адриан Чайковски Страница 25

Сверхгениальные во́роны, прикинула Миранда, наблюдая за работой птиц. Керн теперь выставила им в помощь пару паукообразных роботов, следующих собственным планам Врановых, и она увидела, как птицы подстроились, чтобы учесть лишние руки. Само их движение и стрекотня казались чистым хаосом, но в кильватере их оставался деловитый порядок. Человек никогда не расположил бы всё в такой последовательности или в таких местах, но итог работал бы столь же слаженно, как всё, что спроектировано целой комнатой инженеров.

— Они мыслят, — настаивала она позже перед Керн, когда птиц удалось-таки уговорить забраться в капсулу. Они сидели в ней прямо, бок о бок, вцепившись в пластиковые насесты, и ждали, когда подойдёт час, чтобы можно было выскочить и снова начать бесчинствовать по всему отсеку.

— Я по-прежнему не убеждена. — Керн вновь была лишь голосом у неё в ухе: все несущественные системы отключены на время пути.

— Мыслят, впрочем, не как мы.

— Ну, этого и следовало ожидать.

— Разбуди нас пораньше, пожалуйста. И если сумеешь усвоить данные с Рурка о том, как продвигалось терраформирование, это было бы идеально. — В известном смысле досадно. Пока все прочие будут рваться поскорее увидеть новый мир, она всё ещё будет разбираться со старым. Но тут на выручку ей придёт эта портиидская технология. Краеугольным камнем культурного восхождения пауков была их способность кодировать знание и опыт для мгновенного встраивания в других. Человеко-портиидская наука навела мост через видовую пропасть уже некоторое время назад, и теперь Миранда могла принять в себя ломоть сведений — и это становилось тем, что она знала, а не тем, что ей пришлось бы учить. Или, по крайней мере, срабатывало это два раза из трёх.

Для неё это было странно, ведь та инъекция знания походила на что-то сродни её собственной истинной природе. На то, чем она могла бы стать, эволюционируй микроскопические её частицы иным путём. Портиидские Постижения были для её разумности словно прирученные стада бессловесных тварей. Или же, наоборот, её подлинная, философская природа означала, что её и вовсе нельзя определить как отдельную сущность; она была переживанием, что сознавало, что его переживают. Она была вечным средством там, где все прочие члены экипажа были эволюционными целями.

От этой мысли у неё закружилась голова, будто она слишком долго вглядывалась в зеркало, — вечная для неё опасность, для той, что носила столько лиц. Лучше уж попросту воспользоваться Постижением и не размышлять чересчур долго над его природой. Важно было одно: это короткий путь, чтобы разобраться и с птицами, и с тем, откуда они взялись, — так, чтобы она могла присоединиться к остальному экипажу и перейти к изучению этого нового мира, к которому они направлялись, каким бы он ни оказался. Она ощущала прежний позыв — и Мирандин, и их собственной базовой природы — познавать больше. Пуститься в приключение — в самом что ни на есть добром смысле.

Она простилась с Рурком — не считая тех двух его осколков, что они увозили с собой, — и удалилась в собственную капсулу, целиком сцедив себя из тела Миранды и оставив его чистым листом. Извлечённая наружу, вся та необъятная библиотека личностей и знаний, какой они были, уместилась бы в пригоршне человеческой ладони.

ЧАСТЬ 4

ХАОС ВЫПУЩЕН НА ВОЛЮ

Имир

Ныне

4.1 Лифф

В ту ночь в Доме Совета большое собрание. Зал набит битком, и, поскольку и дядя Молдер, и отец Лифф в этом году оба в Совете, вся семья в итоге оказывается там. Отец Лифф считает, что оставлять жену и дочь одних небезопасно. Если кто-нибудь придёт, пусть уж лучше уводит скотину, а не позволяет себе большего. И, разумеется, никто не говорит этого Лифф напрямую. Но ей теперь двадцать шесть — достаточно взрослая, чтобы читать между строк и подслушивать у дверей. Скотину никто не крадёт, потому что Гарм и другие остроспинки разгуливают по ферме на воле и чужаков не жалуют, но мысль всё равно висит в воздухе: а вдруг кто-нибудь всё же. Что они могут заявиться в достаточном числе и с достаточной злобой, чтобы клыки остроспинок их не отпугнули. Что они там, снаружи. В холмах. В лесу. В тенях. Среди нас.

Глашатай Совета — старый Аркелли, чья борода железно-седая, коротко подстрижена на подбородке и косматится на бакенбардах. У многих мужчин теперь такая же стрижка — странное единообразие. И у дяди Молдера тоже — Лифф думала, что это просто такая у него борода, пока не видит этот же фасон, отражённый по всей толпе внутри Дома Совета. У отца борода всё та же кустистая лохматина, что и всегда, но теперь из-за этого он выглядит иначе — и неуютно оттого. Потому что Лифф понимает, не нуждаясь в объяснении почему, что выглядеть иначе — нехорошо.

У Аркелли заготовлена целая речь, а остальной Совет сидит по обе стороны от него, кивает и напускает на себя суровость. Хранилища Приземления пусты. Грядущий урожай будет насущно важен. Все дети нужны, чтобы топтать жуков и выкорчёвывать их личинок, дабы не допустить никаких потерь.

Дядя Молдер подаёт голос:

— И личинок в этом году будет много, повыкорчёвывать придётся немало. Уйма всякой мошки, которую топтать. — Лифф уже достаточно взрослая, чтобы понять и то, что имеет он в виду не одно лишь это.

Аркелли бросает на Молдера взгляд, и она обнаруживает, что и этот взгляд ей понятен. Потому что Аркелли стар, а Глашатаем бываешь два года, и кому-то придётся ступить в его сношенные башмаки. Обыкновенно это был бы другой старик, а иногда старуха, но в толпе есть некое настроение, которое словно говорит, что дрожащим и морщинистым рукам город доверять больше не может. Аркелли это считывает и — хотя с приходом Послегрозья он всё равно оставляет пост — тянет против течения, как человек, плывущий вверх по реке. Строит из себя твердокаменного, хотя так очевидно ломок. — Мы и штрафы для скопидомов повышаем, — объявляет он всем. Придавая голосу жёсткости, а глазам — обвиняющего блеска. — Раньше можно было отделаться щелчком по носу, но с такими урожаями, что у нас были, спускать это больше нельзя. Ступайте и разнесите весть: всякий, кого уличат в том, что зажимает от города про свои погреба и