Ворованные Звёзды - Александра К. Страница 9

Глава 4: Пепел и обещания

Дождь не стихал. Он барабанил по капюшонам и плечам, стекал мутными ручьями по разбитому асфальту, превращая пожарище особняка в чёрное, блестящее месиво. Ария стояла под навесом полуразрушенной сторожки у ворот, не в силах сделать последние шаги. Домино молча ждал рядом, его фигура — тёмный, неподвижный силуэт на фоне ливня.

Дом её детства, вернее, то, что от него осталось, был жутким зрелищем. От двухэтажного особняка в стиле неоклассицизма, который когда-то казался ей целым миром, остался лишь обугленный каменный остов. Проломанная крыша зияла чёрными дырами, сквозь которые лилась вода. Окна были пусты, стёкла выбиты взрывной волной или пожаром. Только могучие колонны у парадного входа, почерневшие и потрескавшиеся, всё ещё стояли, как надгробия на могиле семьи, которой больше не было.

— Где-то здесь была калитка… с яблоней, — тихо проговорила Ария, не обращаясь ни к кому. Голос её был плоским, лишённым всяких интонаций. — Я всегда обдирала колени, перелезая через неё, чтобы не идти через парадный. Тётя Ина ругалась.

Она всегда называла их «тётя» и «дядя». Не «мама» и «папа». Не потому что они были плохими — нет. Они дали ей крышу над головой, одежду, еду, образование. Но между ними всегда висела прозрачная, прочная стена. Стена из вежливой отстранённости, несбывшихся надежд и какой-то глубокой, необъяснимой для неё тогда печали в глазах дяди Карла, когда он смотрел на неё. Она была не их кровью. Она была долгом. Долгом перед пропавшим братом. И они, честные, строгие люди, выполняли этот долг безупречно, но без той безусловной, спонтанной нежности, которую она иногда ловила у родителей других детей. Она научилась называть их «тётя» и «дядя» с самого начала, потому что так представили её они сами. А потом это стало удобной дистанцией для всех. Дистанцией, которая теперь, перед лицом этой чёрной ямы, казалась жалкой и ненужной. Почему она не попыталась её преодолеть? Почему он, дядя Карл, не обнял её, когда она уезжала под конвоем в академию? Почему?..

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, выйдя из-под навеса прямо под дождь. Холодная вода моментально промочила волосы и потекла за воротник, но она не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Она подошла к обгорелым колоннам и остановилась, глядя на чёрный провал, где когда-то были резные дубовые двери.

— Всё началось лет десять назад, с внутреннего конфликта федерации и планет-полисов на юго-востоке, — голос Домино донёсся сзади. Он говорил ровно, как на лекции, но теперь она слышала в этой ровности не педагогическую интонацию, а глухую усталость. — Сначала мелкие стычки. Но потом полисы объединились. Началась война. К тому моменту ты уже сбежала. А сюда, на Амбер, пришли новые порядки. «Круг теократов» — золотые дети праведников, жаждавшие власти. Они устанавливали свои законы. Тех, кто сопротивлялся… устраняли.

Ария не оборачивалась. Она смотрела внутрь дома. Сквозь пелену дождя ей мерещились тени: вот здесь стоял огромный диван, на котором она засыпала, слушая, как дядя Карл читает вечерние новости. Там, в углу, была ёлка, которую наряжали каждый год, несмотря на косые взгляды соседей-традиционалистов, считавших это излишеством.

— Помню, как отец… дядя Карл, — поправилась она, и это поправка прозвучала как признание чего-то горько-неправильного во всей её жизни, — возмущался, слушая очередной слух мистера Блэра о конфликте. Он не выдержал и разбил чашку из маминого… из тёти Ины сервиза. После этого «таинственный друг», который приходил к нему по вечерам, перестал появляться.

Она неуверенно переступила через порог. Пол под ногами был скользким от сажи и воды, но кое-где ещё угадывался паркет. Перед её мысленным взором поплыли картинки, яркие, как голограммы: она, девочка-подросток, ставит на проигрыватель запрещённую пластинку с блюзом и начинает танцевать по гостиной, дурачась. Где-то наверху ворчит дядя Карл, а тётя Ина смеётся, пытаясь его успокоить. Запах яблочного пирога из кухни, пыль, танцующая в луче закатного солнца, пробивающегося сквозь витраж…

Иллюзия рассыпалась, как песок сквозь пальцы, с очередным порывом ветра, ворвавшегося в разорённый дом. Осталось только пепелище. И тишина.

— Где же ты была всё это время? — спросил Домино. Он стоял в дверном проёме, не заходя внутрь, его фигура заслоняла серый свет дня.

Вопрос повис в воздухе. Риторический. Он знал. Куратор и начальство академии знали, что она ошивалась на Севере, среди пиратских картелей и бандитских анклавов. Но он спрашивал не как охотник. В его голосе слышалось что-то другое. Усталое любопытство? Разочарование?

— Я была везде, — она еле выговорила, проходя дальше в зияющую пустоту гостиной. Её взгляд упал на груду оплавленного металла и стекла — всё, что осталось от её проигрывателя. — И нигде. Была вроде рядом, но не видела этого. Слышала всё, но не слышала звуков войны… пока сама не оказалась в центре одного из её эпизодов.

Она наклонилась и осторожно, почти с благоговением, подняла со стола (вернее, с того, что когда-то было столом) осколок фарфора с едва угадывающимся синим рисунком — край той самой чашки. Прикосновение к холодному, шершавому черепку вызвало новую волну памяти, острой и болезненной: она, маленькая, лет пяти, тянется к полке с сервизом, а сильная, но нежная рука с таким же, как у неё, узором из веснушек на запястье ловит её.

«Осторожно, солнышко. Это память. Её не разбивают». Женский голос. Тёплый, с лёгкой хрипотцой. Не тётя Ина. Кто?.. Голова снова заныла.

— Я не только слышал, но и принимал участие во всём этом, — сказал Домино, нарушая её мучительные поиски в провалах памяти. Он наконец переступил порог и присел на уцелевшую часть каменного камина. — Много чего повидал. И наша галактика продолжает возгораться от новых очагов. Мир на грани чего-то нового. Но перед этим надо пройти через время тьмы и боли.

Он говорил это отстранённо, философски, глядя куда-то поверх её головы, на чёрные стропила крыши. Ария, всё ещё сжимая осколок в руке, подошла и села рядом на пол, прислонившись спиной к холодному камню. Вслушиваясь в каждый его слог, она вдруг с пронзительной ясностью осознала: эти десять лет изменили не только её. Они сломали и его. Того самоуверенного, строгого, но цельного инструктора больше не было. Перед ней был человек, прошедший сквозь ад и оставивший там часть своей души. И это открытие не приносило ей удовлетворения. Оно было горьким и пугающим.

Ветер и дождь начали