Ворованные Звёзды - Александра К. Страница 31

Техническое задание на выживание. Солдатский цинизм. Она фыркнула, но взяла ложку.

После дозора, когда её начало трясти от переутомления и нахлынувших образов чужих смертей, он не спросил. Он взял её за плечо, развернул и толкнул в сторону небольшого отсека за бронедверью, где хранили трофейное оружие.

— Четыре часа. Спи.

— Не буду, — выдохнула она упираясь. — Там… там они громче.

— Здесь я за дверью. И у меня заряжено. Любой крик, любой шорох — мой или чужой — проверю. Твоим призракам со мной не справиться. Считай это усиленной защитой объекта. Тебя.

Он захлопнул дверь снаружи. Она осталась в темноте, прислушиваясь к его шагам за сталью. Давилась слезами бессилия. Но через полчаса, впервые за неделю, уснула без кошмаров. Он дежурил у двери все четыре часа.

На расчистке завалов он всегда оказывался между ней и наиболее вероятным направлением атаки. Неясно. Но когда нужно было проверить тёмный проём, он шёл первым. Когда начинали сыпаться обломки, он оттягивал её за собой.

— Ты что, мою карму отрабатываешь? — шипела она однажды, вытирая с лица бетонную пыль.

— У тебя реакция после видений замедлена на 0,3 секунды, — отозвался он, не оборачиваясь, сканируя пространство.

— По моим замерам. Это критично. Пока не восстановишь — будешь за мной. Это не опека. Это тактическое расположение сил.

Он всё измерял. Даже её несостоятельность.

Он выложил перед ней маленький, потрёпанный тюбик — синтетическую пасту, заменявшую всё: мыло, зубную пасту, крем.

— Откуда? — тупо спросила она. Такие не выдавали уже месяц.

— Мой, — коротко бросил он. — Бери.

— Зачем? — в её голосе снова запрыгали стальные иголки сарказма. — Чтобы я красивее сгнила? Или ты себе индульгенцию зарабатываешь?

Он замолчал. Долго. Потом поднял на неё взгляд. Не усталый. Пустой. Как выгоревшее поле после пожара.

— Да, — сказал он тихо, и это прозвучало страшнее любого крика. — Индульгенцию. Они мне больше не нужны. А тебе — да. Ты последняя, кто из того отряда ещё дышит. Значит, будешь дышать дальше. И пахнуть прилично — часть плана. Всё.

Он развернулся и ушёл.

Ария сидела, смотря на тюбик. Сарказм сдулся, как проколотый баллон. Внутри осталась только та самая, знакомая гнетущая пустота, но теперь в ней был чёткий, жёсткий контур. Он заботился не о ней. Он нёс службу. По охране последнего живого знамени их общего провала. Её жизнь превратилась в памятник. А он был его смотрителем.

И странным образом, в этой чудовищной, бесчеловечной логике было больше честности, чем в любой жалости. Он не просил выздоравливать. Он требовал функционировать. Как автомат, как часть механизма. И в этом было какое-то извращённое, но абсолютное принятие. Он видел её сломанной — и всё равно встраивал в систему. Потому что другой не было.

Она взяла тюбик. Холодный, скользкий. Зажала в кулаке.

Он был прав. Она была последней. Значит, должна была тащить этот груз. Хотя бы его надзор — эта суровая, неумолимая опека — не оказался напрасным.

Это не было утешением. Это было приказанием к жизни. Самого чудовищного сорта.

Приказ пришёл утром. Их откомандировали. Новая позиция — старая церковь колонистов на северо-восточной окраине. Каменная, с высокой квадратной башней, она торчала среди руин, как сломанный зуб. Откуда открывался вид на полосу возможного подхода противника. Им двоим предстояло держать там наблюдательный пункт.

Рей пришёл на точку сбора в другом обличье. Не в «Иерихоне». Лёгкий пехотный бронежилет, штурмовой рюкзак, и длинный, узкий чехол за спиной. Из чехла он извлёк рельсовую снайперскую винтовку «Призрак». Чёрную, холодную, с матовым покрытием, поглощающим свет. Он приладил к ней массивный оптический прицел, щёлкнул затвором. Звук был чёткий, сухой, безжалостный.

— Броня для ближнего, — коротко пояснил он, ловя её вопросительный взгляд. — Здесь нужно видеть далеко и не шуметь. А ещё экономить энергию. «Иерихон» на башне — как маяк.

Он двинулся к выходу, и его походка была теперь другой. Легче, тише. Не грузная поступь машины, а осторожная крадущаяся поступь хищника.

Церковь внутри пахла сырым камнем, пылью и тлением дерева. Витражи были выбиты. По стенам ползли трещины. Они поднялись по винтовой лестнице в башню. Наверху, под медным, проржавевшим куполом, было тесно и ветрено. Рей расчехлил винтовку, установил её на сошках у узкой бойницы. Его движения были выверенными, ритуальными.

Наступила тишина. Не та, что в лагере — гулкая, наполненная чужими голосами. А абсолютная. Прерываемая только ветром и далёкими, приглушёнными взрывами.

Ария сидела на каменном выступе, спиной к холодной стене. Смотрела на него.

— Так проще? — спросила она тихо. — Не быть частью машины? Быть просто… человеком с ружьём?

Он не отрывался от прицела, но плечи его напряглись.

— Человек с ружьём тоже часть машины. Просто винтик помельче. И видит больше. — Он сделал паузу. — Я вижу, как они двигаются там, в развалинах. Пираты. Нарийцы. Вижу, как один солит тушёнку, украденную у нас. Как другой чистит ствол. Они не монстры в этот момент. Они просто… люди. И твари. Которых мне придётся убить, когда они пойдут сюда. Это не проще. Это… честнее.

— Честнее?

— Да. Когда ты в «Иерихоне», ты давишь, стреляешь, взрываешь. Это оптовая торговля смертью. А здесь… ты видишь лицо. Или то, что его заменяет. Ты принимаешь решение за конкретную жизнь. Это тяжелее.

— И ты это выбираешь.

— Я выбираю ту форму службы, где могу остаться собой. Где моя рука дрогнет, если я ошибусь. А не гидравлический привод. Это моя маленькая роскошь. Последняя.

Наступила ночь. Холод просочился сквозь камни, въелся в кости. Изумрудное сияние купола окрасило мир в ядовито-зелёные тона. И тишина в голове Арии закончилась.

Это началось с гула. Низкого, на грани слуха. Потом к нему добавились шёпоты. Не слова. Обрывки.

«Не хочу…», «Мама…», «Так холодно…».

Они накатывали волнами, сливаясь с воем ветра. За висками застучало. Сначала тихо, потом — будто молоточки забивали гвозди в череп.

Она сжала голову руками. Дышала, как учили при панических атаках. Не помогало. Картины поплыли перед глазами. Не её воспоминания. Вспышка взрыва. Ощущение падения. Чей-то последний, беззвучный крик.

Её трясло. Не от холода. От перегрузки. От этого нескончаемого потока чужой смерти, который лился прямо в мозг.

Она увидела его силуэт у бойницы. Неподвижный. Твёрдый. Единственная реальная точка в плывущем мире.

— Рей, — её голос прозвучал