Ворованные Звёзды - Александра К. Страница 30

По утрам у главных ворот собиралась особая группа. Сталкеры. Добровольцы на вылазки. Они не выглядели героями. Усталые, до предела обвешанные оружием и пустыми рюкзаками. Они уходили в мёртвый город за трофеями: медикаменты с разгромленных аптек, консервы из подвалов, патроны с тел погибших пиратов. Уходили тихо. Возвращались — или не возвращались — ещё тише. Их добыча тут же отправлялась в общий котёл. Это было правило.

И среди этого хаотичного обустройства пробивались ростки чего-то, что уже нельзя было назвать просто выживанием.

В лазарете пожилой сержант, сам с перебинтованной рукой, часами сидел у койки молодого бойца с лихорадкой. Не говорил ничего. Протирал ему лоб мокрой тряпкой, поил водой из шприца. Монотонно, механически. Как будто это действие было последним ритуалом, удерживающим его самого от распада.

Две десантницы в свободную минуту разобрали и почистили свои автоматы. Не потому, что нужно. Потому что ритуал. Потому что знакомый вес разобранного затвора в руках, запах оружейной смазки — это кусочек дома, якорь в настоящем. Они делали это молча, но в тишине было слышно глухое удовлетворение.

Кто-то из техников нашёл в развалинах почти целую гитару. Всего три струны. Вечером у буржуйки он попытался что-то сыграть. Звук был хриплый, жалкий. Кто-то фыркнул. Потом другой попробовал подстроиться голосом. Получилось ещё хуже. И тогда все просто затихли и слушали этот кривой, живой звук, который был громче любой тишины.

Ария наблюдала за этим со стороны, как через толстое стекло. Её собственная реальность была заполнена тягучим звоном в ушах и тенями, мелькавшими на краю зрения. Пока не появился Рей.

Он не спрашивал, как дела. Он просто подошёл, когда она в очередной раз просидела весь обеденный перерыв, уставившись в стену. Поставил перед ней две жестяные миски. В одной — её баланда. В другой — гуще, с несколькими кругляшами синтетической сои.

— Твоя и моя, — сказал он коротко. — Ешь. Иначе упадёшь. А тебя потом таскать.

Он сел рядом и принялся за свою порцию. Молча, быстро, без удовольствия. Процесс. Она медленно начала есть. Было невкусно. Но было тепло. И факт того, что он поделился последним, значил больше любых слов.

Через день, когда у Арии от вида очередного чёрного мешка начало сходить скулы и подкашиваться ноги, Рей материализовался рядом. Не словом. Действием. Он взял у неё из рук лопату и кивком отправил на периметр — «проверить связь с постом на западе». Работа была простая, монотонная. Далёкая от трупов. Он ничего не объяснил. Он просто видел предел и оттянул её от края. Не жалея. Спасая рабочую единицу. Но для неё в этом жесте была щемящая, тихая забота, которую та не могла игнорировать.

Вечером он нашёл её на самом краю лагеря, где она в одиночестве пыталась справиться с мигренью после псионической вспышки — внезапного крика, прозвучавшего в голосе. Звук уже стих, но за ним осталась тупая, раскалённая боль за глазами.

— Держи, — его голос возник из темноты, ровный и усталый. Он протянул тёмную пластиковую бутылку без этикетки. Внутри плескалась мутная жидкость. — Самогон техников. Из дрожжей и старого варенья. Три глотка. Не больше. Вырубит без сновидений.

Ария медленно подняла взгляд от бутылки к его лицу. Его черты были скрыты в сумерках, но увидела усталые морщины у глаз. И вспомнила. Чётко, как удар.

— Ты говорил, — её собственный голос прозвучал хрипло, — что пожалею.

Рей не отвёл глаз.

— Да. Говорил.

— И сейчас предлагаешь?

— Сейчас у тебя в голове трещит так, что я это слышу. И в лазарете нет ничего, кроме антисептика и бинтов. А это, — он ткнул пальцем в бутылку, — имеет вкус. И не отправит тебя с дизентерией в лазарет, как их бурда. Это не для веселья. Это чтобы выключиться.

Он говорил спокойно, без вызова. Просто констатация фактов. Но Ария покачала головой. Отказалась. Не из-за принципа. Из-за страха. Угроза, произнесённая тогда, в пыли Фароса, въелась в подкорку. Боялась не боли, а того, что станет тем, кем обещал — палачом. И это разрушит последнее, за что она ещё могла цепляться.

Рей смотрел на неё несколько секунд. Потом тяжело вздохнул.

— Ладно.

Он убрал бутылку во внутренний карман бронежилета, порылся в другом. Вытащил что-то маленькое, завёрнутое в серебристую фольгу, уже помятую. Положил это на камень рядом с ней.

— Офицерский шоколад. С «Гаунта» ещё. Имеет вкус тоже. Хуже не станет.

Он развернулся и ушёл не оглядываясь. Его шаги по гравию стихли.

Ария сидела не двигаясь. Потом её рука сама потянулась к фольге. Взяла шоколад, не глядя, развернула. Тёмный, уже немного подтаявший от тепла тела. Она отломила кусочек, положила в рот. Сладкий. Горьковатый. Настоящий. Он таял на языке, и комок в горле понемногу рассасывался.

Через несколько минут она услышала его шаги снова. Он вернулся, но не приблизился.

— Завтра в шесть у меня смена на вышке, — сказал он откуда-то из темноты. — Будешь в себе — приходи. Видимость плохая, нужна вторая пара глаз.

И снова ушёл.

Ария осталась сидеть, обняв колени. Сладкий привкус ещё держался на языке. Её мысли, обычно мечущиеся по кругу самообвинений, застряли на простом факте: он сдержал своё слово — не дал ей выпить. Но он же и помог. Он увидел её страх и нашёл другой путь. И всё ещё доверял ей свою спину на посту.

Это не было исцелением. Это была передышка. Маленький, обустроенный мирок внутри большого ада. И в центре этого мирка, якоря в бушующем море её сознания, стоял простой, усталый солдат, который не спасал её, а просто не давал утонуть. И который, вопреки всему, оказался человеком слова и дела. И этого, в условиях вечной осады под изумрудным куполом, оказывалось достаточно.

Сладкий привкус шоколада на языке был обманом. Минутная передышка. В лагере снова пахло пылью, гарью и вечным напряжением. Ария сидела, чувствуя, как тепло от плитки растекается по желудку, но не добирается до вечно холодного комка где-то под рёбрами. Она слышала, как Рей ушёл. Слышала, как где-то за стеной кто-то стонал во сне.

Она думала, это закончится шоколадом. Но Рей, похоже, составил себе план.

На следующий день он снова поставил перед ней вторую миску. Гуще, с тушёными корнеплодами, которые сталкеры притащили из какого-то заброшенного гидропонного цеха.

— Я не инвалид, — сказала она, не глядя на него. Голос прозвучал плоским, без эмоций. — Свой паёк я могу взять сама.

— Можешь, —