Погоня за судьбой - Ди Страница 22

Они развернулись и, сверкая лучами фонарей, приглушённо бубня и посмеиваясь над незадачливым Парсонсом, скрылись среди деревьев. Тем временем Марк превратил сиденья глайдера в подобие широкого дивана, где мы втроём — я, Марк и профессор, — устроились по принципу «в тесноте, да не в обиде».

«Умели же раньше делать технику», — подумалось мне. Просторный салон Шинзенги позволял устроиться с немыслимым для современных моделей комфортом — даром, что двухместный. А человеку небольшого роста можно было лечь поперёк и даже не поджимать ноги…

Клетку мы оставили на поляне, а своего странного питомца Мэттлок держал теперь на коленях. Гусеница свернулась рогаликом и, казалось, спала.

— Томас ушёл в себя, распереживался, видно, — тихонько сообщил профессор, прочитав, очевидно, мои мысли. — Такой стресс, такой стресс, как я его понимаю…

— Это будет для него неплохим уроком, — заметила я. — Прежде чем лазить в чужие головы, неплохо бы научиться стучаться…

* * *

Ночь вступила в свои права. Автопилот держал курс на «Виатор», висящий на верхней границе термосферы. Тихо и успокаивающе бормоча что-то, старик поглаживал Томаса, Марк дремал на водительском месте, а я смотрела в окно. Пара тусклых лампочек на приборной панели подсвечивали моё отражение на фоне чёрной непроглядной бездны леса под нами, а где-то вдалеке, почти у самого горизонта угадывались россыпи огней далёкого города…

Мы покидали планету, а я размышляла о том, как живут люди в этом городке. Насколько он велик, чем заняты его жители, и как местные условия сказываются на их быте. Бешеный спрос на лесорубов и трактористов, кислородный нагнетатель и бытовой огнемёт в каждом доме, а по местному телевидению — шутейки про брюки, заправленные в носки, реклама противогазов, аэрозолей против гусеницы-переростка и семян гигантской капусты.

Поселите людей в аду — они вытопчут поляну, построят паб и начнут жаловаться на погоду. Наше величайшее проклятие и спасение — это умение приспосабливаться, лишённое цели. Мы могли бы всё, но при этом не можем почти ничего. Лишь на краю пропасти — да и то ненадолго — удаётся сплотить критическую массу людей для созидания. Так родилась термоядерная энергия и «Большая экспедиция». Не благодаря мечте, а из-за всеобщего страха перед неминуемым концом. А потом, сделав дело — снова врозь…

Облачный покров ушёл куда-то вниз, и небо разверзлось россыпью чужих созвездий. Здесь, на галактической плоскости у самого рукава Стрельца звёзд было уже так много, что космос не был иссиня-чёрным, как в более отдалённых от центра тихих системах, а, казалось, светился ровным, едва уловимым золотистым светом, словно старинная парча. Стоило сделать крошечный шаг, сдвиг вглубь галактики — и разница в освещении уже щекотала зрачки.

Вновь уловив мои мысли, профессор негромко, почти для себя произнёс:

— В самом центре Млечного Пути настолько ярко, что самые стойкие светофильтры ослепнут… Когда-то, будучи мальчишкой, я смотрел на небо и мечтал вырваться за пределы атмосферы, на просторы. Увидеть новые миры своими глазами. Я хотел почувствовать эти потоки энергии, я думал, что приобщусь к какой-то великой и священной тайне. Но какой смысл в откровении, если не с кем разделить это чудо?

— Неужели вы одиноки, профессор? — вполголоса спросила я. — Столько людей вокруг вас, тянутся к вам, пытаются стать ближе… Эти здоровенные мужики в засаленных комбинезонах — они глядят на вас снизу вверх, как дети на отца.

— О, это так, — кивнул он, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. — Но вот смотрю я сквозь стекло на эту вечную красоту и думаю — вот бы показать её внукам. Только внуков у меня нет и никогда не будет.

— Иногда приходится выбирать, как оставить о себе память в веках, — осторожно заметила я. — О нас может напоминать рождённый нами человек. А могут — наши поступки. Или воспоминания людей, которые мы оставили в других сердцах…

— Вы имеете в виду, Лиза, как часто о вас вспоминают вообще, как часто при этом — с хорошей стороны, и в вашу ли пользу это соотношение?

— Вы человек науки, вам положено выводить формулы и высчитывать соотношения, — сказала я, провожая взглядом растворявшиеся внизу редкие огни Джангалы. — И у вас это блестяще получается, я успела про вас почитать. Но я немного не о том. Вы выбрали карьеру учёного, посвятили ей жизнь и оставили память в веках. Это ничуть не хуже продолжения рода.

Он снисходительно усмехнулся.

— А вот здесь мне выбора не оставили. — Наступила пауза, густая и звенящая. — У меня была огромная семья. Целая вселенная. Четверо планет-детей, трое спутников-внуков… Все они, включая мою жену, отправились в круиз вдоль Африки. Помню, как супруга уговаривала меня, жаловалась, что детям будет скучно без дедушки… Да и я сам давно хотел куда-нибудь вырваться, только времени не было, работы невпроворот… Они должны были приземлиться в Лиссабоне и сесть на круизное судно, но при заходе на посадку лайнер разбился. Что-то с двигателями… Почти пятьсот человек — и вся моя вселенная среди них…

— Простите… — вырвалось у меня, хоть я и понимала — это бессмысленно. Мне было неловко, хотя он сам начал этот разговор.

— Я тогда на Марсе на ферме под куполом копался… — Мэттлок глядел куда-то в пустоту, его голос стал плоским, отстранённым. — Ко мне подошёл бригадир, положил на плечо тяжёлую, как гиря, руку и сказал: «Вашей семьи больше нет». В тот момент я… отпустил лопату, а вечером и вовсе ушёл из колонии. Больше не смог закапывать. А потом подался в археологи — и стал откапывать… Всё ищу в земле что-то. Может быть, их и ищу… Не знаю, но с тех пор нахожу хоть крупицу покоя только на работе, на раскопках. На работе, которая спасла мне жизнь… Археология — это ведь не поиск прошлого.

— А что тогда? — машинально спросила я.

— Это диалог с теми, кто ушёл. — Его очки блеснули в темноте. — Каждая площадка — это вопрос к предкам, которые отвечают. Не словами — черепками, монетами, угольками от погребальных костров… И ты понимаешь: они были здесь. Любили, боялись, надеялись… И понимаешь — ты уже не один. И ты продолжаешь копать, потому что это единственный способ с ними поговорить.

— Зачем вы мне это рассказываете? — хрипло прошептала я.

— Потому что я знаю вашу историю, мисс Волкова. И знаю, что в этой машине вы единственная, кто меня поймёт. История за историю — это честный обмен.

И тогда нахлынула волна. Запах отцовского одеколона, смешанный с машинным маслом. Мамины руки, перевязывающие ссадину на коленке. Смех брата, когда он впервые поднял