Между мирами и нами - Юлия Александровна Васильева Страница 17

— Эй! — крикнул он. — Есть тут кто?

Никто не ответил. И он пошёл дальше, ноги устали, но парень продолжал идти, потому что остановиться было намного страшнее. Если он остановится, то признает, что застрял. А если признает, то сойдёт с ума. Через ещё несколько часов ходьбы он лёг на траву и уставился в серое, без единого облака небо. Определить день или ночь не получилось. Солнца не было, как и других временных ориентиров.

— Юнда, — прошептал он. — Это ты виновата, что я здесь застрял.

Но он знал, что это не так. Во всём виноват он сам. Всё, что он наговорил, все обиды, все недопонимания и даже камень под шкафом, который он не достал — это всё его вина.

— Идиот, — сказал он себе.

Но траве были безразличны его терзания. Алессар лежал и смотрел в пустоту. Время текло, но он не знал, как много прошло. Ему показалось, что застыть вот так — это и есть самое страшное наказание из всех. Хорошо, что у него хотя бы остались мысли. Пока человеку доступна фантазия, всё можно пережить.

Юнда вышла на скалу. Ну, то есть она заходила в зал собственной квартиры, конечно, но попала в итоге на острый выступ холодного камня. В спину дул бешеный ветер, да так сильно, что сбивал дыхание. Она села на камень, огляделась. Вокруг только бесконечные, уходящие вверх и вниз, острые, как зубы, горы. Там, далеко внизу, клубился туман. Там, наверху, не было вершины — только серое небо с клубьями такого же, как внизу, тумана.

— Алессар? — крикнула она, и ветер унёс её голос.

Она попробовала встать на дрожащие ноги. Скала под ними была узкой, и один неверный шаг мог стоить жизни. Девушка вцепилась в выступ и начала карабкаться вверх. Что там наверху, она не знала, но сидеть на месте было страшнее. Каждый шаг давался с трудом. Пальцы скользили по мокрому камню, ветер рвал волосы, бросал в лицо мелкую крошку. Она карабкалась часами, но вершина всё не приближалась.

— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу больше.

Девушка остановилась на маленьком уступе, прижалась спиной к скале и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей: мама, колледж, красный диплом, Алессар с его дурацкой улыбкой.

— Почему ты не пришёл? — спросила она у ветра. — Почему не написал? Зачем ты вообще появился в моей жизни? Чтобы потом так бесстыдно исчезнуть?

Ветер не ответил, лишь завыл чуточку громче.

Алессар шёл вперёд уже который день. Он давно перестал считать время. Сначала он отсчитывал шаги — тысяча, две, три. Потом часы — солнца не было, но он чувствовал усталость, которая накатывала волнами, и он называл это состояние «ночью», хотя небо оставалось одинаково серым. Потом он перестал надеяться, что отсюда есть выход, и движение стало единственным смыслом. Трава была всё такой же серой и безжизненной на ощупь, она хрустела под ногами, как старая бумага. Небо оставалось удручающе пустым: ни облаков, ни солнца, ни звёзд, ни ветра, и даже звука, только тишина, которая выкручивала уши, заставляя слышать собственное сердцебиение.

— Сколько можно? — спросил в очередной раз он у пустоты.

Алессар попытался вспомнить, как сюда попал. Он швырнул камень в стену, тот укатился под шкаф. Потом была долгая игра, ночь и монитор, который мигал голубым светом. Парень закрыл глаза и открыл их здесь.

— Я сплю, — сказал он себе в тысячный раз. — Это просто сон, скоро проснусь.

Но он не просыпался. Он шёл, и каждый шаг отдавался болью в икрах, в спине, в шее. Если это и был сон, то почему тело здесь так сильно устаёт?

Он попробовал крикнуть первое и самое честное, что пришло ему на ум.

— Я хочу домой!

Голос утонул в траве, толком не долетев даже до собственных ушей. Алессар опустился на колени. Трава была жёсткой, колючей, она впивалась в кожу сквозь дырявые джинсы. Он уронил голову на руки и почувствовал, как внутри поднимается настоящее отчаяние.

— Юнда, — сказал он хриплым шёпотом. — Если ты меня слышишь… я дурак… я всегда был дураком. — Он поднял голову и посмотрел на бесконечное серое поле травы. — Но тебе не нужно врать про пятёрки. Ты и так самая умная из всех, кого я знаю.

Он опустился на землю, лёг на спину, уставился в пустое небо. Глаза слезились от напряжения — он пытался разглядеть хоть какой-то намёк на перемены. На солнце, на какую-то вспышку или пролетающую мимо птицу. Но вокруг по-прежнему не было ничего.

— И я люблю тебя, — прошептал он. — Люблю, а ты даже этого не знаешь.

Слова повисли в воздухе новым откровением. Он сам не ожидал их от себя. Они вырвались из глубины, где он прятал всё, что боялся показать даже себе самому. Парень закрыл глаза и провалился в забытьё.

Юнда не знала, сколько времени прошло. Здесь царил только серый сумрак, который никогда не менялся. Она измеряла время подъёмами: сначала она карабкалась, не останавливаясь, пока пальцы не начинали кровоточить. Потом она поняла, что так нельзя, и начала делать паузы. Сидела на узких выступах, прижимаясь спиной к холодному камню, и смотрела вниз, в туман, который скрывал землю. Она проверила кое-что — бросила мелкий камешек и прислушалась. Он падал, падал, падал, и звук затих где-то очень далеко, но удара так и не случилось.

— Бесконечная гора, — прошептала она. — Бесконечная, как моя тупость.

Она злилась на себя. За то, что поверила в его «встречу». За то, что ждала звонка, за то, что до сих пор думала про его улыбку.

— Он не пришёл, — сказала она скале. — Просто не пришёл и даже не извинился.

Внезапно Юнда почувствовала странное тепло, которое пульсировало где-то на груди, хотя камень был у Алессара. Она не понимала, как это работает, но знала: даже сейчас, когда не разговаривают, даже когда ненавидят, они всё ещё связаны друг с другом. Юнда снова начала карабкаться вверх. Каждый шаг давался с трудом — мышцы ныли, ладони были стёрты в кровь. Она не знала, зачем лезет, вершины не было видно. Может, её вообще не существует.

— Ты всегда лезешь вперёд, — сказала она самой себе. — Всегда, потому что если остановишься, то дашь шанс кому-то обогнать себя. А для тебя это страшнее всего.

Девушка уже давно смекнула: знания, оценки, красный диплом — всё это гора, на которую она карабкалась с детства. Мама говорила: «Будь лучшей». Папа, которого она почти не помнила, сказал однажды: