Совиное гнездо - Камилла Лысенко Страница 31

Он резким движением соскользнул со стола и метнулся к окну, мгновенно замолчав и уставившись на улицу. Лицо его было напряженным; светлые брови сошлись на переносице.

На мгновение он стал почти некрасивым; но уже через секунду он снова повернулся к Саше, и глаза его смеялись.

– Простите, – сказал Амадео, и по губам его змейкой проползла плохо сдерживаемая улыбка. – Это идиотская ситуация. Я так привык работать с самыми разными людьми, но не могу пригласить девушку просто пообедать вместе. У меня просто… нет опыта в этом, представляете? Идиотская ситуация. Я пойду, Саша. Хорошего Вам… дня.

Он неловко кивнул – голова мотнулась на шее, как на шарнире, – и в два шага пересек кабинет, направляясь к двери, деревянно выпрямивший спину и потому похожий на золотистого воробья, чересчур торопясь и при этом стараясь держаться гордо… Эти рваные, смущенные движения, так не свойственные холеному образу мужчины, окончательно убедили Сашу в его искренности. И, что уж там говорить, она мгновенно почувствовала себя очарованной тем, что очаровала его.

– Подождите! – сказала она, и он замер на пороге, будто поставленный на паузу. – Я голодная. Даже очень. С самого утра тут сижу. А время уже… уже к трем.

Амадео медленно повернулся. Он выглядел как человек, который осознает, что ему подарили победу на последней минуте партии.

– Итальянская, французская или японская? – уточнил он.

– На Ваш вкус.

– На твой. Невыносимо «выкать» за обедом.

– Согласна. На твой.

– Я подгоню машину к выходу через десять минут, – улыбка Амадео, казалось, сочилась из каждой клеточки кожи, как солнечный свет. Он вслепую сделал шаг к двери спиной, не переставая смотреть на Сашу, и от этого взгляда ей вдруг захотелось глубоко выдохнуть и засмеяться.

– Через десять минут, – повторил он и скрылся за дверью.

Саша осталась сидеть, краем сознания понимая, что улыбается совершенно по-идиотски.

* * *

– Я говорю тебе: она предаст, – в который раз повторил Данко и раздраженно уставился в окно синего «фордика».

– Ты ее проверял, – устало парировала Кара. – И сказал, что правда. Что она не имеет отношения к Регистратуре.

– Может быть, тогда и не имела, – упрямства молодому человеку было не занимать. – Но вполне может иметь сейчас.

– Так проверь ее еще раз. Но я думаю, что ты потратишь Возможность зря, – подключилась к разговору Анна и угрюмо вздохнула. – Черт, я бы людям права выдавала только после теста на наличие интеллекта.

– Да, вопрос пробок был бы решен, – усмехнулся Данко. – И все-таки я ей не доверяю. Она заставляет меня напрягаться.

– Либо ты параноик, что меня лично не удивляет, либо все проще, – Карина, что-то проверяющая в телефоне, проигнорировала саркастично заломленную бровь парня. – Ты просто на нее «запал».

– Я никогда не «западаю»!

– А зря. Может, не был бы таким сухарем.

– Кто бы говорил.

– Замолчите оба! – разозлилась Анна. – Нервов на вас не хватает. Мы приехали. Отряд, на выход.

Они припарковали машину достаточно далеко от места – с парковочными местами в центре всегда была беда – и двинулись пешком вниз по Театральному проезду, потом через ярко украшенный Кузнецкий мост – правительство раскошелилось на цветочные арки в этом году – и выше, до самого Камергерского переулка. Навстречу неслись людские реки из туристов и москвичей, выбравшихся на шоппинг в ЦУМ или на чашку воскресного кофе. Музыканты и бродяги, элитные девушки с утиными губами и студентки в цветастых шарфах, бомжи в плащах из пакетов и закованные в костюмы красавчики – Москва привычно дышала поразительными контрастами, заметными только внимательному человеку.

Кара с наслаждением наблюдала за тем, как восторгаются туристы элегантными зданиями и широкими площадями. Она до сих пор иногда не могла поверить, что находится здесь на полном праве жителя, а не гостя, и громкое восхищение иностранцев всегда заставляло ее чувствовать особенную внутреннюю гордость за город. В Москве очень много ветра, очень много пространства, которое не смогут заполнить ни машины, ни люди – пространства между крышами домов, где воздух, кажется, идеально подходит для полетов.

Каре всегда хотелось летать. Ей было семь, когда она впервые вдохнула московский воздух; когда впервые задержала дыхание в метро, показавшееся фантастически быстрым. Тогда, выйдя из узких подземных коридоров в залитый солнцем Александровский сад, она вдруг представила, как раскидывает руки, и они становятся крыльями; и вот она поднимается все выше и выше, и ей видно сверху почти хрустальные купола Манежа и леденцовые башни Кремля. Она летит, и узкие улочки становятся ее маршрутами, подсказывают ей повороты, не сковывая ее полет.

Именно тогда она поняла, что будет жить в Москве – и нигде больше.

– Так, теперь аккуратно и естественно, – напомнила Анна, подходя к неприметной двери «Древнего Китая».

Дверь была не заперта. Они втроем вошли внутрь, стараясь двигаться не очень громко, размеренно и максимальнонормально – на случай, если с салоном все хорошо и им придется объяснять свой визит. Легенда была заготовлена: Данко вполне мог сойти за капризного «золотого сыночка» при доле актерского таланта, которым, кстати, не был обделен.

Но устраивать театр не потребовалось.

Когда Кара открыла дверь, первой войдя в привычно окуренное благовониями помещение, ее встретил ровный и дружелюбный голос администратора за стойкой:

– Добрый день! К какому мастеру Вы записаны?

Она не успела ответить, потому что вторым зашел Данко и тоже услышал:

– Добрый день! К какому мастеру Вы записаны?

И когда в салон вошла Анна, администратор снова улыбнулась, ровно так же, как и две секунды назад, и опять произнесла:

– Добрый день! К какому мастеру Вы записаны?

И все. Больше она не сказала ни слова. Но это не было странным; странным было то, что она могла сказать вообще хоть что-нибудь, учитывая тот факт, что задняя половина ее черепа лежала на стойке, как разбитая перевернутая миска.

– Твою мать, – коротко охарактеризовал ситуацию Данко.

– Сюда посмотри.

Анна не стала изучать разбитого администратора и сразу прошла в релакс-комнату, где обычно гости дожидались своего массажиста. Здесь в окружении нэцкэ,