Медиатор Империи. Том 1 - Евгений Неволин Страница 17

в мою сторону ветвистой молнией, рассыпая по сторонам синеватые искры. А я видел его структуру и линии, создающие этот сложный контур, как и каждую грань плетения. Я не мог сделать ничего другого, кроме как поддаться внутреннему порыву. Некому желанию выдохнуть накопившуюся внутри себя тяжесть и просто выпустить наружу то, что давило на ребра изнутри. Прикрыв глаза, я позволил чему-то первородному вырваться на свободу.

Воевода Трофим Игнатьевич уже готов был поймать зарвавшегося мальчишку, за которым он гонялся по всему городу последние несколько недель, потому что беглеца прятали родственнички. Старый род еще имел кое-какое влияние в нижних кварталах. Но граф безжалостно и быстро со всеми разобрался, и теперь помочь выродку не мог уже никто.

А теперь Трофим увидел Пробуждение Источника, что не каждому магу доводится лицезреть за всю жизнь. Его собственное заклинание рассыпалось на элементарные частицы, едва приблизившись к пробудившемуся волшебнику. В глазах князя Северского вспыхнули огни, причем как-то необычно. Правый глаз поглощал свет своей абсолютной чернотой, а левый светился режущим глаза белым сиянием.

Никогда старый служака такого не видел, да и не увидит уже никогда. Подобные вещи случаются раз в столетие, а то и реже. Вспышка чистой, необузданной силы сорвала листья с ближайших деревьев, оголила почву до самой земли и выбила стекла в окнах окружающих домов. Гвардейцы дома Воронского, что стояли ближе всех к эпицентру, упали на обгорелый асфальт черным прахом. Лишь один раненный гвардеец, кому не повезло попасть под атаку зажигательной смеси чуть раньше, смог уцелеть благодаря расстоянию и теперь наблюдал пробуждение из своего укрытия.

— Н-нет!.. Такого… не б-бывает! — проговорил испуганный мужчина, пытаясь спрятаться за припаркованным автомобилем. Он видел, как выживший княжич падает без сил, окруженный всплесками первозданной магии, от чего воздух вокруг то искрился электрическими разрядами, то шел волнами, будто от невыносимого жара, а иногда и вовсе потрескивал, будто от лютого мороза. Сама реальность в радиусе тридцати метров сошла с ума.

— Ваше сиятельство… да, это я… простите, что не вовремя… Нет, еще не взяли, — торопливо отвечал он на вопросы графа, нервно выглядывая на бессознательное тело княжича. — Он только что… у него пробудился Исток! — на пару секунд гвардеец отодвинул трубку от уха, слыша поток яростной ругани барина. Такого витиеватого мата не слышал даже привыкший к казарменным выражениям мужчина, он покрепче сжал в пальцах телеграф и внутренне поежился.

Когда поток брани наконец прекратился, он сглотнул вязкую слюну в пересохшее горло и проговорил:

— Ваше сиятельство, простите, у него… Нет, не могу определить. У него домен странный… Не могу знать, ваш-сиятельство, я не умею определять ступени и стихию… Радиус, ну где-то метров тридцать. Точно не могу сказать… Да, слушаюсь. Сейчас сниму. — Он отключил телеграф, нажал несколько кнопок на громоздком устройстве и включил видеозапись, направив объектив на лежащего без сознания парня.

Я пришел в себя как-то очень уж тяжело, будто вынырнул после тяжелейшего похмелья, когда организм уже забыл, что такое нормальное состояние. Если бы я мог сказать, что не хочу двигаться, скорей всего я бы соврал самому себе. Двигаться я просто не мог физически. Мои мышцы отказывались слушаться, превратившись в бесполезный студень. Во дворике всюду сновали какие-то люди в крепкой брезентовой одежде пожарных, что-то кричали друг другу и перетаскивали оборудование.

Я лежал на жестких носилках, и мое тело осматривал человек в белом халате доктора, а его холодные пальцы прощупывали пульс на шее, оттягивали веки да проверяли реакцию зрачков. Его голос пробивался как сквозь толстый слой ваты, а лицо оставалось мутным, размытым пятном. Яркий свет резал глаза невыносимой болью, и больше всего на свете хотелось уйти обратно в это приятное чувство забытья, где не было ни боли, ни этой чудовищной слабости.

Пошевелив руками, я тут же почувствовал резкую боль, пронзившую каждую мышцу, а затем кто-то положил мне на грудь нежную ладонь и ласково проговорил что-то успокаивающее. Наверное, это какая-то медсестра из местного госпиталя. Следом что-то кольнуло меня в руку, и разум начало затапливать блаженным небытием, а сквозь накатывающий сон я услышал обрывок встревоженной фразы: «…доставить… пробудился… повреждён Исток…» А затем я увидел сон без единого образа.

Пришел в себя я мгновенно, рывком открыв глаза. Белый потолок, лампа дневного света, запах медикаментов и антисептика. Я лежал в больничной койке, поперек груди и на руках были подключены какие-то прозрачные трубки с растворами, а где-то рядом размеренно попискивал медицинский прибор, отслеживающий мое состояние.

Я попробовал пошевелиться, но движение лишь причинило мне новую порцию острой боли, напоминающую о себе в каждой клетке тела. Внешне я не выглядел заново поврежденным, но внутри меня будто наждачной бумагой прошлись, сдирая все до живого. Я чувствовал чудовищное опустошение, будто из меня выкачали всю энергию до последней капли, и одновременно с этим внутри меня пульсировал жидкий огонь, текущий по по венам и нервам.

— Кх… а… чт… — я попытался что-то произнести, но слова застревали в горле, не желая выходить нормально.

Язык казался чужим и неповоротливым, губы пересохли и потрескались. Неужели вот об этом меня и предупреждал Григорий Нестеров, когда говорил о Пробуждении? И вовсе не так я представлял себе пробуждение магического источника. В моем наивном представлении внутри просто что-то появляется, а я сразу умею этим управлять, как новой конечностью. Да как бы не так! Эта штука могла меня испепелить изнутри, хотя может я уже себя сжег.

Преодолевая острую боль в голове и шее, я с трудом обвел взглядом палату. Болели даже глаза и каждое движение зрачков отдавалось тупой пульсацией где-то в глубине черепа. В палате кроме меня лежало человек пять, но только моя койка была одинока. Тут не было ни цветов на тумбочке, ни тарелки с фруктами, как не было и встревоженных родственников. Тогда как остальные пациенты были явно детьми местных аристократов, из благородных семей.

У них было лучшее постельное белье с вышитыми фамильными гербами, индивидуальные подушки явно привезенные из дома, да и у некоторых личные слуги сидели на стульях прямо рядом с кроватями, некоторые дремали или читали книги. Моя же одежда лежала рядом на простом деревянном стульчике. Кто-то аккуратно сложил её стопкой и положил сверху какую-то записку, сложенную пополам. Обидно, конечно. Вот она лежит на расстоянии вытянутой руки, но прочитать ее я не могу.

— Гляньте-ка, с нами лежит какой-то холоп! — прозвучал звонкий, полный пренебрежения голос какого-то парня. Источник звука был где-то напротив меня, но поднимать заново голову, чтобы посмотреть на говорившего, мне было откровенно