Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш Страница 17

— Не помню, — развела руками Тави.

Я предполагал такой ответ. И, нужно отдать летавице должное, она говорила правду. Память у Тави в некоторых случаях была как у рыбки. Я никогда не мог догадаться, что из пережитого остается у нее в голове, а что сквозит наружу, не цепляясь ни за одну извилину.

Если она сказала: не помнит, значит, так оно и есть. Я с досадой поморщился. Какого черта⁈ Тави могла в тонкостях поведать о потере пуговицы много лет назад, но роды абсолютно выветрились из ее головы. Она знала, что Чеб — ее сын, но не помнила, как его рожала. В отличие от меня: уж мне-то никогда этого не забыть.

Но вот надо же, какая фигня: именно эта ночь в «Лимпопо», все детали которой нужны мне как воздух для ее же спасения, испарилась из памяти Тави.

— Тогда у тебя остается один единственный вариант: бежать и прятаться.

— Но…

— Не высовывайся! — рявкнул я. — Если не хочешь, чтобы тебя заперли в клетке, как зверя в зоопарке!

Тави всплеснула руками, и лицо ее стало мертвенно синим. Я никогда ее такой не видел, и даже испугался.

— Ты серьезно? — прошептала она. — Как так можно — в клетке⁈

— Вот так! В ту ночь, о которой не помнишь, в зоопарке убили ветеринара. Ты его, конечно, не знаешь, но мы с Чебом дружили с Митричем. Его загрыз лев. И кое-кто уверен, что ты открыла клетку льва.

— Зачем бы мне это было бы нужно? — она искренне недоумевала.

Опять порозовела, синева сошла с прекрасного лица. Черт побери, видимо, моя угроза про клетку не зацепилась в ее голове.

— Затем, что накануне Митрич надрал Чебу уши. Ты еще возмущалась насчет унижения крови. В смысле кровной мести.

— А, — сказала Тави. — Это я помню. И да, что-то собиралась сделать. Но при чем тут лев? Он не обижал мою кровь. Ты же говорил, что, наоборот, его обидел котенок? А еще… Мне не нравятся львы. Совсем.

Она покачала головой.

— Я их не понимаю. Вот эти…

Тави кивнула на фото Чебика с орангутангом:

— Совсем иное дело.

— Тави, ты…

Если бы я сказал сейчас «тупица», пришлось бы еще часа два объяснять, что это такое. А назвать «дурой» мать моего ребёнка у меня язык все-таки не поворачивался. Сам попался на ее чары, так кто здесь дурак?

А еще я не мог предложить Тави никакого укрытия. Не врал управнику: ей и в самом деле, кажется, деваться было некуда. Среди летавиц никогда не водилось никакой дружбы, даже малейшей симпатии или сочувствия не могло быть. А все мои связи эта система наверняка проверила. Мне сложно представить, чем занимается человек с женским именем Юлий, но думаю, его подходы похожи на все остальные методы розыска предполагаемых преступников.

— Какого черта, Тави! Сосредоточься на главном. Представь, что ты как тот лев, который тебе не нравится, сидишь в клетке! Не можешь взлететь в небо, танцевать под белоснежными облаками на изумрудной лужайке, пробежаться по магазинам. Ты просто сидишь, и каждый может подойти и ткнуть веткой через ограждение, и рассматривать со всех сторон, и обсуждать, будто тебя нет здесь…

— И будет пахнуть, как от того льва? — Тави брезгливо сморщила носик.

В зоопарке клетки регулярно чистили, но специфический запах до конца искоренить было невозможно. Звери все-таки.

— Наверное, да, — я пожал плечами.

Тави не могла пахнуть так как лев, от нее всегда шел легкий аромат свежескошенной травы, хотя я никогда не видел, чтобы она принимала ванну или душ. Она морщила нос от всяких гелей и шампуней, сообщая, что они пахнут чем-то неправильным. Но кто знает, во что превращается лишенная полета летавица?

— Лучше подумай, где ты можешь скрыться? — надавил я на Тави от безысходности. — Хорошенько подумай. От этого сейчас зависит твоя свобода.

«И может быть — жизнь», — подумал, но вслух не сказал.

— Наверное, — вдруг произнесла Тави, — мне и в самом деле придется уйти. Но не только из-за твоего дурацкого льва.

Хорошенькое дело! С каких пор это Тор стал моим «дурацким львом»?

— А почему же еще? — прищурившись, спросил я.

— В городе появился кое-кто, — ответила Тави. — И у нас с ним сложные… отношения.

— Кто появился?

— Этот… Как его? Ну, такой… Как-то его называют, по-разному… Не хочу о нем.

— Хорошенькое дело… Признайся, ты это только сейчас придумала?

— Может быть, — вдруг подозрительно быстро согласилась летавица. — Может, он появился не здесь и не сейчас, а когда-то очень давно и в другом месте. Ты же знаешь, моя память довольно туманна…

— Она у тебя как у рыбки, — в сердцах сказал я.

То, что казалось милым и необычным в начале знакомства, сейчас жутко раздражало. А еще было совершенно неподходящее время для ее «туманов».

— Так, где ты сможешь спрятаться на время? Подумай хорошенько.

— Я подумала, — кивнула Тави, и вдруг ее прекрасное лицо исказила гримаса нечеловеческой скорби.

Тоски, уходящей за грань инфернального.

— Спячка, — сказала она таким тоном, что неведомая бездна разверзлась и передо мной.

— Спячка? — я впервые слышал.

Такая резкая перемена в ее настроении выбила меня из колеи.

— Это последнее убежище, — Тави почти шептала, почему-то оглядываясь с опаской на широко открытое окно. — Мы впадаем в спячку только перед лицом неминуемой гибели. И это все равно как умереть. Ни полета, ни удовольствия, ни наслаждений, которые дает жизнь. Мы уходим в НИГДЕ. Но и нас в этот момент НИГДЕ нет.

— Ты уже пробовала это?

Она покачала головой.

— Нет, но я видела тех, кто выходил из спячки. Они словно… потеряли часть души. Стали такими… Тяжелыми!

Она выглядела перепуганной. Наверное, отсутствие свободы для Тави и в самом деле вело к неминуемой безмерности. К той, откуда не возвращаются.

— Тави, — сказал я так мягко, как только мог. — Что нужно сделать для отправки тебя в эту спячку? А потом — для возвращения?

* * *

Мы проговорили до утра, и я второй раз за эти сутки сказал сам себе «спасибо» за то, что оставил Чеба у бабАни. Наверное, впервые за все время наших отношений — очень запутанных и неправильных — почувствовал невероятную близость. Перед лицом опасности меня пронзило ощущение, что Тави — воистину родное существо.